Александр Пономарев – Долиной смертной тени. Нетленное знамя (страница 5)

Я не верил в Церковь. Я верил в Него. И эта вера была единственным, что у меня осталось настоящего.

— Господи, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить...

Слова приходили сами. Старые, затёртые, как рукоять моего меча. Я не помнил, где услышал их впервые. Может, от Варфоломея. Может, прочитал где-то в старом мире, ещё до Вторжения. Может, они всегда были во мне — ждали, когда я научусь их произносить.

— ...мужество изменить то, что могу...

Меч в моей руке дрогнул. Тёплое золотистое свечение — ровное, спокойное — вдруг вспыхнуло. Ярко. Ослепительно. Пламя побежало по лезвию, от гарды до самого острия, чистое, белое, с едва заметной голубизной по краям. Оно не жгло — оно давало силу. Уверенность. Ясность.

— ...и мудрость отличить одно от другого.

Пламя успокоилось, осело, но не погасло. Я почувствовал, как по телу разлилось тепло — чистое, спокойное, как вода в горном ручье. Сомнения ушли. Осталась только готовность действовать.

Я открыл глаза. План в голове сложился сам.

Я поднялся, убрал меч в ножны и достал кистень. Тяжёлая гиря на короткой цепи привычно легла в ладонь. Благословение Варфоломея всё ещё держалось на ней — слабое, едва заметное. Но сейчас это было неважно. Сейчас важен был вес.

Я обогнул станцию. Ветер дул от стаи ко мне — хорошо, не учуют раньше времени. Подошел к ржавому остову с трещиной у основания лопасти. Отсюда стая была видна как на ладони.

Я размахнулся и с силой ударил кистенем по ржавой опоре.

ГУ-У-У-УН.

Звук разнёсся по пустоши, перекрывая даже скрип ветряков. Гулкий, низкий, вибрирующий.

Восемнадцать голов повернулись в мою сторону одновременно. Восемнадцать пар горящих глаз впились в меня. На секунду повисла тишина — та самая, что бывает перед грозой, когда воздух становится плотным и вязким.

А потом они сорвались с места.

Все разом. Лавина из костей, когтей и ярости. Они неслись на меня, не разбирая дороги, давя друг друга, захлёбываясь собственным воем. Земля дрожала под их лапами. Пыль поднималась столбом.

Я ждал. Сердце билось ровно.

Они были уже в пятидесяти метрах. В тридцати. В двадцати.

Я размахнулся и со всей силы снова ударил кистенем старому остову.

Металл взвыл. А потом раздался треск — громкий, рвущий, как выстрел. Огромная белая лопасть оторвалась от оси и полетела вниз – прямо на несущуюся стаю.

Я успел отскочить. Гончие не успели.

Лопасть рухнула, как гильотина. Удар был страшный. Земля содрогнулась, пыль взметнулась до неба. Вой захлебнулся, сменился визгом и хрипом.

Когда пыль осела, я увидел результат.

Пять тварей лежали под лопастью — мёртвые, раздавленные, вбитые в землю. Ещё четыре — придавлены, бились, визжали, пытаясь выбраться. Остальные — семь или восемь голов — рассыпались в стороны, оглушённые, дезориентированные.

А за их спинами на меня неслась она.

Одноглазая.

Единственный глаз горел уже не углём — полноценным пламенем. Из пасти капала слюна, шипя на бетонных обломках. Она была в ярости.

Я вытащил меч. Свечение разгорелось ярче — клинок словно сам рвался в бой.

Тварь прыгнула.

Я ушёл вбок, пропуская огромную тушу мимо. Меч полоснул по боку — и там, где прошло благословлённое лезвие, плоть зашипела, дымясь и сворачиваясь чёрной коркой. Гончая взвыла от боли, но не остановилась.

Развернулась мгновенно, быстрее, чем я ожидал. Тяжёлая лапа ударила наотмашь — я подставил меч, но удар был такой силы, что меня отбросило на несколько шагов. Руку прострелило болью до самого плеча. Клинок выдержал. Я — пока тоже.

Слева накатила молодая гончая избежавшая падения лопасти. Мелкая, голодная, тупая. Я встретил её кистенем, даже не глядя. Тяжёлая гиря врезалась в висок, и тварь рухнула, даже не взвизгнув.

И тут же справа — ещё одна. Меч рассёк ей горло, плоть зашипела. Минус две.

Но пока я отвлёкся на молодых, одноглазая снова прыгнула. На этот раз я не успел уйти. Её туша врезалась в меня, как таран. Я отлетел в сторону, ударился спиной о бетонный обломок, воздух вышибло из лёгких. Меч вылетел из руки и откатился на пару метров.

Она была уже надо мной.

Огромная пасть распахнулась, целясь в горло. Я успел выставить левую руку, и её челюсти сомкнулись на предплечье. Броня хрустнула. Когти впились в плечо, разрывая плоть. Боль была адская. Горячая слюна шипела на металле.

Я закричал. Правой рукой выхватил из сапога кинжал — стальной, простой, без благословения — и вогнал ей в единственный глаз по самую рукоять.

Она взвыла так, что у меня заложило уши. Разжала челюсти, отшатнулась, мотая головой и пытаясь сбросить кинжал из глазницы. Чёрная кровь хлестала по бетону.

Я вскочил. Левая рука висела плетью, но правая уже тянулась к мечу. Схватил его, развернулся и прыгнул на тварь.

Первый удар отсёк ей переднюю лапу. Второй рассёк горло. Она рухнула. Попыталась подняться, но это было уже невозможно.

Я занёс меч и вонзил ей в горло, проткнув его на сквозь. Судорога пробежала по телу, последний визг. Все.

Я выпрямился, тяжело дыша. Огляделся.

Три уцелевшие гончие стояли поодаль. Смотрели. Я сделал шаг в их сторону, и они развернулись и побежали прочь, в пустоши.

Левая рука висела плетью, я чувствовал, как по венам разливается холод. Некротический яд. Предплечье было разорвано в клочья, края раны чернели, плоть отмирала, расползалась, как гнилая ткань. Если не остановить — потеряю руку. А может, и жизнь. Я опустился на колени. Закрыл глаза. И прошептал несколько слов — те, что читал слишком часто в последние годы. Те, что всегда работали, даже когда я сам не верил, что достоин ответа.

Тепло разлилось от груди. Медленно, мягко. Оно поднялось к плечу, собралось вокруг раны, запульсировало. Холод отступил. Края раны перестали чернеть, начали стягиваться. Через минуту я открыл глаза. От некроза не осталось и следа. Обычная рваная рана. Обычная кровь. Обычная боль. Жить буду, но лучше зашить.

Я поднялся. Огляделся.

Четыре гончих, придавленных лопастью, всё ещё бились, визжали, пытались выбраться. Одна уже почти освободилась — передние лапы скребли по земле, разбрасывая щебень, задние ещё были зажаты бетоном. Я подошёл к ней. Она зарычала, попыталась цапнуть меня за ногу, но я просто отступил на шаг и ударом меча отсёк ей голову. Визг оборвался.

Вторая была придавлена намертво — только морда торчала из-под обломка. Она скулила, как обычная собака, и в её горящих глазах не было ничего, кроме боли и непонимания. Я убил её быстро. Кинжал в основание черепа.

Третья попыталась уползти, волоча перебитый хребет. Я догнал её в два шага. Меч рассёк позвоночник.

Четвёртая была ещё жива, но уже не двигалась — только бока вздымались, и из пасти вырывалось хриплое дыхание. Я посмотрел на неё секунду. Добил.

Осталось собрать трофеи.

Резал я дольше обычного, рана давала о себе знать. Когда голова одноглазой наконец отделилась, я поднял её за шкирку. Тяжёлая. Я завернул трофей в промасленную ткань, убрал в мешок. Потом вырезал сердце, клыки и желчный пузырь. Не бог весть что, но на рынке за них дадут ещё серебра.

Затем перешёл к придавленным. С них много не возьмёшь — молодые, клыки мелкие, желчь так себе. Но я всё равно вырезал то, что могло пригодиться. Работа есть работа.

Когда закончил, солнце уже садилось за ветряками. Их скрип стал тише, словно мёртвые машины тоже устали за день. Тени от невидимых лопастей скользили по земле — длинные, чёрные, равнодушные.

Я поднялся, выдохнул, размял затёкшую спину. Пора было возвращаться. Мешок с трофеями оттягивал правое плечо. Левое ныло, но слушалось — рана затягивалась.

До города добрался уже в темноте. Ворота закрывали на ночь, но стражники знали меня в лицо. Пропустили молча, даже не спросив про мешок. Им было плевать, что я тащу и откуда. Охотник возвращается с добычей — обычное дело.

«Сломанное Колесо» нашёл быстро. Торговый квартал даже ночью жил своей жизнью — горели факелы, гремели телеги, где-то орал пьяный мужик. Я поднялся на второй этаж, нашёл нужную дверь и постучал.

Эфраим открыл не сразу. Сначала долго возился с засовом, потом приоткрыл дверь на цепочку, вглядываясь в темноту. Увидел меня — вздрогнул. Увидел мешок в моей руке — замер.

— Открывай, — сказал я.

Он впустил меня, суетливо запер дверь и повернулся. Глаза бегали по мешку. Я молча развязал ткань и вывалил голову одноглазой на стол.

Она ударилась о дерево с глухим стуком. Эфраим отшатнулся, потом подошёл ближе. Наклонился. Вгляделся в мёртвую морду, в шрамы, в пустую глазницу, в запёкшуюся чёрную кровь.

Он молчал долго. Я не торопил.

Потом он выдохнул — длинно, с присвистом, словно держал этот воздух в груди все три дня с момента нападения на караван. Кивнул каким-то своим мыслям и полез в карман.

Отсчитал сотню серебром. Монеты легли на стол рядом с головой — тусклые, тяжёлые. Я сгрёб их в ладонь, пересчитал, ссыпал в свой мешочек.

— Сделка закрыта, — сказал я. — Голова твоя.