Александр Полещук – Перемена мест (страница 7)

Снова листаем альбом.

– А-а-а, это я возвращаюсь из Димитровской кельи, – поясняет мой собеседник. – Раньше там метох был от нашего монастыря, но монахи все перемёрли, и место запустело. А я, по состоянию своей духовной потребности, должен побыть немного в уединении. И мне было благословение эту келью поддержать. У меня там свой распорядок: молюсь, читаю, пою, тружусь. Беру отсюда чай, сахар, керосин. Овощи свои, с огородика. Там не жил никто лет пятьдесят, и вот я с Божией помощью и с помощью друзей восстанавливаю дом. Были кое-какие пожертвования, я на эти деньги нанял одного понтийца3. Мы с ним работали от зари до зари: подняли балкон, перекрыли крышу, стены подремонтировали, так что могут ещё стоять. Мне дают в монастыре кое-какие стройматериалы. Шифер вот привёз недавно, теперь надо на место перетаскивать на руках…

– Там и церковь есть в честь великомученика Димитрия Солунского. Иконы в той церкви были ценные, поэтому, когда место запустело, их взяли в монастырь. Я не стал их назад требовать, чтоб не своровали, а сделал иконостас из таких же икон, но бумажных. Покрыл их лаком, стали как старинные. Всё равно украли, пока я ездил в Россию. Наверное, подумали, что настоящие, византийского письма…

– Помимо скитов и келий, здешний монастырь имел ещё несколько метохов. Скит – это фактически маленький монастырёк на территории другого монастыря, келья – домик с церковью, метох – монастырские угодья: сад, виноградник, огород, тоже с братским корпусом и церковью. Скиты св. Илии и св. Андрея пришли в запустение и отошли к грекам. Остался один-единственный метох Крумица. Раньше там жило человек четыреста, а теперь никого не осталось. Некому обрабатывать. Пришлось сдать в аренду…

– Ну, а это мы прощаемся с иеромонахом Антонием. Учёный был муж, жаль – умер пятидесяти лет от диабета. Мы здесь хороним усопших не в гробах, а в подрясниках, бывает, завернём в одеялко – и в могилку. Они у нас неглубокие, в полметра. Через три года разрываем, вынимаем скелет, промываем. Косточки складываем в специальное помещение, а на черепе пишем краской: монах такой-то, годы жизни, нёс такое-то послушание, и череп выставляется в усыпальнице. Чтобы помнили. А могилка освобождается для другого усопшего…

Почти все альбомы были просмотрены и прокомментированы, когда из-за косяка высунулась чья-то голова:

– Служба начинается!

– Знаю, – кратко ответствовал о. Виталий и быстро собрал свои богатства. – Жаль, – сказал он, пожимая мне руку на прощанье, – жаль, что утром уезжаете. Поднялись бы ко мне в келью, отсюда всего час ходу. Буду служить там завтра праздничную литургию.

Я вышел на площадь. Сгущались сумерки, небо было расчерчено силуэтами куполов, крестов и крыш. Заострённая башня колокольни сторожила обитель. На башне нельзя было различить ни циферблата, ни стрелок, но я точно знал византийское время – два часа ночи. Тишина опустилась на обитель. К церковным вратам неслышно скользили чёрные фигуры. Начиналась всенощная – служба, название которой здесь не расходится с корневым значением этого слова.

В ожидании парома

По ночам монастырь укрыт кромешной тьмой. Маленькая силовая станция, откуда подаётся электричество, прекращает работу ради экономии топлива. В коридорах и кельях зажигаются керосиновые лампы, церкви же освещаются свечами.

Возвратившись из храма, где продолжалась всенощная, в свою комнату, я нащупал на столике спички и запалил лампу, как бывало вечерами в нашем доме в далёкие зауральские времена. В неровном свете из темноты выступили иконы, бок громоздкого шкафа, кровать, пучок зверобоя над дверью.

На столике, рядом с лампой, лежал тяжёлый фолиант. Я откинул твёрдую кожаную обложку и прочёл на титульном листе крупную надпись: ПСАЛТИРЬ. Книга псалмов и молитв царя Давида была напечатана старославянским шрифтом в прошлом веке. Стенания и плач, ярость и надежда пылали в киноварных затейливых буквицах, предваряющих каждый псалом.

За окном грозно рокотало море, и вдали тоскливо мерцал одинокий огонёк.

К утру море не утихло. Кругом обсуждали, придёт паром или нет, вспоминали тяжёлые зимние шторма, когда Святая Гора на несколько дней оказывалась отрезанной от остального мира. Шторма рождает налетающий с заснеженных вершин Фракии ветер с неподходящим названием фортуна.

Алексис спозаранку пешком отправился по своим делам в Карье (туда всего час ходу через горы), рассчитывая утром сесть на тот же паром, что захватит и нас. Мы же с Борисом попросили пономаря Вадима показать нам церкви и библиотеку – собрание уникальных старопечатных книг, греческих и славянских, рукописей и документов числом около двадцати тысяч. Насчёт библиотеки сразу же был получен отказ от настоятеля, поскольку не так давно случилась кража нескольких раритетов, и теперь доступ туда посторонним практически закрыли. (В 1928 году Борису Зайцеву выдавали книги «на дом», т. е. в келью, где он жил. Теперь вот иные времена, иные нравы…)

Уставший после всенощной пономарь привычной скороговоркой представил нам главные иконы и святыни храмов, начиная с собора Св. Пантелеимона.

– Это храмовая икона Пантелеимона с житием, – частил он. – Пантелеимон был греком, жил в Никодимии и лечил людей. Сейчас это место в Турции. Его мучили за веру, но у врагов долго не получалось умертвить Пантелеимона. В море топили – не тонет, четвертовали – колесо разломалось, и на костре он не сгорел. Икона хорошая, в традициях новгородской школы, фигура вытянутая, стройная, что создаёт впечатление величия.

В этом же храме перед алтарём висит огромная люстра – паникадило. На особо торжественных службах наш пономарь медленно вращает его и раскачивает, и тогда отблески свечей скользят по золоту царских врат и окладам икон. Фигуры на фресках и лики святых словно оживают – движутся, меняются в зависимости от освещения. Такова местная традиция, афонская.

– В этом есть какой-то скрытый смысл, – улыбается Вадим, – но мне он неведом.

В другой церкви к иконе св. Пантелеимона подвешены серебряные предметы – изображения руки, глаза, ноги. Есть такой обычай – подносить святому дары, в зависимости от того, что он помог исцелить.

Помимо старинных и чудотворных икон, в монастырских храмах сохраняются многочисленные мощи святых угодников: глава св. Пантелеимона, частицы мощей Иоанна Предтечи, апостолов Петра, Андрея, Луки, Филиппа, Фомы, Варфоломея и Варнавы, великомучеников и бессребреников, афонских исповедников и подвижников, в том числе череп преподобного отца Силуана, известного своим праведным житием. Мощи заключены в серебряные, тонкой работы, оклады и выставлены под стеклом для поклонения. Верующие прикладываются к ним, освящают на них свои крестики и иконки.

– Ефимий, Акакий, Игнатий, – перечисляет имена афонских исповедников Вадим, прикладываясь к стеклу и осеняя себя крестом. – Житие у них такое: они в молодости потурчились, то есть отреклись от Христа, приняв мусульманство, когда Греция была под турками, а потом покаялись, пришли на Афон, крестились обратно в православную веру и постриглись.

У соборного храма разбит небольшой садик, где растут мандариновые, персиковые и черешневые деревья. За ним высится гостиничный корпус, так называемый Фондовик. В прошлом веке, когда число паломников исчислялось тысячами, был построен этот корпус с разными кельями – побогаче и попроще, с учётом достатка паломников. Недавно он выгорел изнутри, и теперь оконные проёмы зияют пустотой, как после бомбёжки. Рассказывают, что огонь шёл верхом, угрожая книгохранилищу, но перед самой библиотекой вдруг остановился.

Когда пожар ликвидировали, обнаружили ещё одно удивительное явление. Старая олива у стены Фондовика, выросшая, по преданию, из косточки плода с того дерева, под которым казнили великомученика Лазаря, – эта корявая олива осталась цела, огонь её не взял.

По выбеленным дождями ступеням лестницы я взобрался на дощатые мостки, над которыми висят колокола с подвязанными языками. Вчера, перед началом всенощной, пономарь благовестил, не поднимаясь на мостки. Стоя внизу, он дёргал за толстую верёвку, и большой колокол отзывался мерным гудением. Теперь я получил возможность рассмотреть этот колокол во всей его красе. Из затейливой вязи вдоль обода узнал, что лит он был в Москве мастером Акимом Воробьёвым на заводе потомственного почётного гражданина Андрея Дмитриевича Сангина, а весу в нём 818 пудов и 10 фунтов, то есть больше 13 тонн. Его меньшие собратья изготовлены в Ярославле и Ростове-на-Дону.

Зашёл в монастырскую лавку, где продаются печатные иконы, серебряные крестики и распятия, ладан, чётки, открытки, жития святых угодников. Почти всё это произведено на стороне. А ведь ещё в прошлом веке в монастыре были свои иконописцы, позолотчики, столяры, резчики, кузнецы – целый город мастеровых людей. О нём напоминает разве что огромное помещение мастерских с давно остановившимися станками, снабжёнными ремёнными передачами.

Монах Исидор угостил меня чаем с лукумом, после чего отвёл в лавку. Торговал он, как заправский купец, поощряя заезжего человека скидками и мелкими дарами. По желанию покупателя ставил на открытку фиолетовый штамп «Святая Гора». На мою просьбу сфотографировать его ответил с ласковой улыбкой: «Не было мне на это благословения», что означало отказ.