Александр Полещук – Перемена мест (страница 9)

И всё же не сами по себе экспонаты, не многочисленные мониторы с роликами из музыкальных фильмов и играющие по желанию посетителя автоматы составляют особенность музея, а чисто американское соединение просветительства, науки и коммерции. Но это не тот случай, когда божественные музы попираются пресловутым золотым тельцом, а тот, когда они к обоюдной пользе сосуществуют. В музейном исследовательском центре, расположенном в пристройке, хранится почти полтора миллиона записей песен, тысячи книг, статей, проспектов, записей бесед с выдающимися мастерами жанра и предпринимателями, прославившими кантри. Признанный авторитет во всём, что касается своего дела, этот центр даёт любому желающему точную и полную информацию, составляет пластинки и магнитофонные кассеты, выпускаемые в местных – я подчёркиваю это – студиях звукозаписи. Всё это, естественно, приносит музею немалый доход, употребляемый им во благо культуры, а потому не облагаемый государственным налогом. Пожалуй, не повредила бы и нашим мыкающим горе музеям известная толика свободного предпринимательства, подумал я.

– Нэшвилл – коммерческий и духовный центр кантри-мьюзик, а театр «Гранд Оле Оп’ри» – его главная святыня, – объявил Джастин, когда мы покинули музей. – Правда, во времена моего студенчества другая музыка была. Тогда у нас в Нэшвилле играли настоящие люди с гор!

В его голосе послышалась ностальгическая нотка.

Пятнадцать лет назад старый театр, расположенный в даун-тауне, был оставлен для осмотра туристам, а в шести милях от города открылся новый – «Гранд Оле Оп’ри», чьё название звучит вызовом тем, кто предпочитает заморскую оперу неброской красоте родимых напевов Чета Аткинса и Джонни Кэша. Придумал название в пику поклонникам гранд-опера один остряк-радиокомментатор. Это было в двадцатые годы, когда из Нэшвилла начали транслировать концерты кантри. Радиопередачи из «Гранд Оле Оп’ри» до сих пор идут по пятницам и субботам, в чём мы и убедились.

Надо сказать, что задиристое название театра дало жизнь целой географической области на карте Нэшвилла. Во-первых, предприимчивые люди построили огромный парк развлечений и назвали его, конечно же, «Оприленд» – в пику «Диснейленду». Входной билет сюда стоит довольно дорого – семнадцать долларов, зато вошедший имеет право бесплатно пользоваться всеми развлечениями (однако за фотографию в обнимку с пластмассовым президентом США надо выложить пятьдесят зелёных). Во-вторых, рядом с театром выстроен отель «Оприленд», куда нас водили на экскурсию, как в музей. Он остался в моей памяти самым шикарным отелем, поскольку его конкурентов мне не довелось видеть. Шоссе, по которому мы подъехали к театру (порядковый номер здания – 2800), разумеется, называлось Оприленд-драйв.

Театр предлагает зрителям (а поклонники приезжают сюда даже издалека) нечто среднее между концертом и спектаклем, зрелище часто перебивается рекламой. Скрипка, гитара, банджо, мандолина в разных сочетаниях, отнюдь не консерваторские голоса, озорные танцы, грубоватые шутки, встречаемые взрывами смеха, – да, в этом дерзкий вызов не только классике, но и оглушительным децибелам рока.

Сочинители кантри предстают в своих песнях ревнителями устоев, подчёркивают приверженность традиционным добродетелям, присущим мужчинам и женщинам, повествуют о несложных переживаниях своих простодушных героев.

– «Я помню тот прекрасный вечер, когда звучал вальс, но только теперь понимаю, что потерял, когда мой друг увёл тебя, моя любимая». – Наш переводчик Дуайт Рош, нагнувшись ко мне с высоты своего почти двухметрового роста, пересказывает содержание популярного «Теннессийского вальса».

Дуайт вырос на Северо-Западе, в штате Вашингтон, поэтому с трудом продирается сквозь понятные южанам идиомы и специфическое произношение. Он считает, что кантри будит в урбанизированных душах образы прошлого, американцы становятся сентиментальными. В зале действительно царит атмосфера благодушия и какой-то домашней простоты. Многие тихонько подпевают актёрам, раскачивались в такт мелодии. После исполнения каждого номера слышатся одобрительные взвизгивания и поощрительные выкрики.

Желающие могут совершить ритуальное поклонение своим кумирам. Они организованно проходят за кулисы. Заглянули и мы в алтарь искусства. Обстановка там почти идиллическая. Участники представления пьют безалкогольные напитки и болтают о пустяках, прохаживаясь по коридорам. Лишь самые заслуженные и народные имеют собственную гримёрную. Зачастую они располагаются там по-семейному: папаша и три дочки – квартет. На столике термос с кофе, стандартные бутерброды, орешки. Двери гримёрных открыты, публика с благоговением взирает на знаменитых исполнителей и авторов, прикидывающихся, что им безразлично зрительское внимание.

После обеда я выпросил у организаторов программы полтора-два часа свободного времени. Не скрою, мне очень хотелось поговорить с Джастином и понять подоплёку его чудачеств. Ведь известно, что ни одному американцу не придёт в голову скоморошничать перед иностранцами. Хронический центропупизм, то есть «созерцание собственного пупа», является доминантой поведения американца. Его интересует в первую очередь своя семья, своя карьера, своя страна, а потом всё остальное. Мир за пределами США в представлении рядового американца несовершенен, он может лишь приближаться к стандартам американского бытия, но никогда с ними не сравняется. Несколько плакатов «Теннесси – настоящая Америка» – привели меня к выводу, что в Теннесси эта идея доведена до абсолюта.

Вместе со мной и Джастином был «отпущен на свободу» и Дмитрий Несторович, преподаватель русского языка откуда-то с Великих озёр, прикомандированный к делегации в качестве второго переводчика. Всякий раз, когда кто-нибудь величал его «Нестеровичем», он вежливо, но с достоинством поправлял невнимательного собеседника. Дмитрий Несторович, родившийся в Харбине, по моим предположениям около шестидесяти лет назад, обладал тем рафинированным и милым произношением русского интеллигента, которое мы можем услышать на Москве разве что от старых мхатовцев. Он употреблял обороты речи, считающиеся у нас уже книжн. или устар. Я бы не удивился, услышав от него «сударь» или «милостивый государь», но Дмитрий Несторович, человек деликатный, называл посланцев социализма по имени-отчеству.

Джастин решил перво-наперво заехать к себе домой переодеться и сообщил из машины по радиотелефону жене:

– Я приеду с русским.

Как и множество американцев, он живёт в собственном коттедже, расположенном в пригородной зоне. Внутренность дома, на наш русский взгляд, напоминает хорошую гостиницу: в рационально организованном пространстве комнат нет места для милых душе пустяков и маленького домашнего беспорядка. Может быть, это объясняется тем, что дом ещё не обжит. У Джастина второй брак. Жену Барбару он привёз из ФРГ. Имя для годовалого малыша выбрано со смыслом: американский Уолтер легко преобразовывается в немецкого Вальтера.

Дмитрий Несторович, осмотрев двухэтажный коттедж, навес для двух автомобилей и небольшой внутренний дворик – зелёный газон с проложенными в земле трубками для орошения, пришёл к выводу, что живут здесь люди с достатком выше среднего.

Одна из достопримечательностей усадьбы – высоченный стальной флагшток, врытый в землю возле автомобильного навеса. В Америке обожают флаги, тысячи их знаменуют достоинство многочисленных фирм и организаций. Не исключено, что имеет собственный флаг и адвокат Джастин П. Уилсон. Однако, подняв глаза к небу, я обнаружил над собой самый натуральный красный флаг с серпом и молотом.

Джастин спокойно пояснил:

– Я поднял его в честь приезда вашей делегации. Разрядка.

– А как соседи, ничего?

– У нас в Теннесси люди самостоятельные, можно сказать – себе на уме. Уж если мы что-нибудь задумаем, нас трудно переубедить.

Был ещё вопрос, который не давал мне покоя, поэтому я спросил, указывая глазами на его запястье:

– А двое часов зачем?

– Для атмосферы.

На обратном пути говорим о том, что же такое «настоящая Америка».

– Он считает, что прежде всего это дух фронтира, – журчит над моим ухом голос Дмитрия Несторовича. – Они тут, в Теннесси, стараются мыслить в рамках фронтира.

Я не сразу понял, о чём идёт речь. Ведь фронтир – граница не воображаемая, а вполне реальная, передний край наступления европейских поселенцев Америки на её коренных жителей, индейцев. Солидный американский справочник, обращаясь к этой не самой светлой главе истории, сообщает, что когда белые появились на земле Теннесси, они обнаружили живущих здесь индейцев чироки. Антагонизм, коротко констатирует справочник, продолжался до тех пор, пока большинство индейцев не оказались убитыми или изгнанными со своих охотничьих угодий. Правда, в сегодняшнем цивилизованном мире нашлось место для этнографических поселений чироки и Национального леса того же названия, карта штата пестрит индейскими названиями. Но какой же смысл вкладывается в понятие «дух фронтира»?

– Стараешься оценивать человека как такового, – охотно поясняет Джастин. – Так было на фронтире: не имели значения семейное положение, происхождение, богатство, связи. Человека оценивали по поступкам. Теперь, конечно, многое стало по-другому, и всё же… Всё же мы здесь традиционалисты. Но не будем обобщать… Посмотрите – мы въезжаем в негритянский квартал.