Александр Полещук – Перемена мест (страница 6)
«Сербский след» в истории монастыря встречается ещё раз. В XIV – XV вв., когда на Руси было монгольское иго, именно сербская церковь не дала умереть обители.
Прошлым летом, продолжает наш провожатый, случилась большая беда: провалилась крыша, и дожди залили иконостас. Одному было не справиться. Хорошо, монастырь дал деньги и рабочих, залатали…
– И что же, будет всё это когда-нибудь восстанавливаться? – спрашиваю я, осторожно ступая по изгнившим ступенькам.
– Как Бог даст, – смеётся Иона.
– Надо, чтобы люди захотели.
– Истина, истина! – Лицо монаха озаряется, и он согласно кивает головой. – Бог ведь хочет в любое время помочь, но люди неспособны воспринять его желание. Очень тяжело оторваться им от этого, знаете, ну…
– От земного?
– Вот-вот, от чувственного. И мы, монахи, теперь другие стали, нам и то надо, и это, суетимся, а у тех было больше святости…
На улице он указал на погнутую ржавую решётку в окне храма Воскресения:
– Вот, видите, охотники ходят. Кто-то залез лет десять назад. Вытащили иконы, хорошие были иконы.
– И не нашли?
В ответ монах смеётся, показывая редкие нездоровые зубы.
А я вспоминаю историю о том, как один греческий дипломат, знаток древностей, случайно оказался на знаменитом европейском аукционе и увидел в числе выставленных на продажу вещей то, что было украдено из афонского монастыря…
На обратном пути обсуждаем увиденное и услышанное. Моё наивное представление о безоблачном существовании русской обители, далёкой от переживаемых Россией проблем, улетучилось. Монахи, обитавшие в монастырских скитах, умирают, а замены из России нет – и скиты переходят к новым хозяевам, грекам;
Тут встретился нам полуразвалившийся скит. Он мог бы пополнить собой грустный перечень утрат, но у штабеля досок на поляне появился молодой монах с топором в руке. Знак отрадный!
Грунтовка, кое-где замощённая камнем, вьётся по горному уступу к морскому берегу. За каждым поворотом открываются живописные виды: то красная черепица келий, то белые бастионы далёкого монастыря, то старая мельница, нависшая над пересохшим ручьём, – и лес, лес, бесконечные разливы зелени всех оттенков. Сверкающая солнечная дорожка уходит по морю к размытым силуэтам островов, словно подчёркивая великолепие благословенного уголка. Возможно, это величие и божественная красота в сочетании с энергетическими токами человеческого духа рождают здесь неповторимое ощущение: как будто приближаешься к постижению самих основ бытия.
По дороге Алексис угощает нас ягодами с похожего на боярышник куста и рассказывает о чудесном явлении иконы Божией Матери, приплывшей к берегам Афона из Малой Азии и сохраняемой с тех пор в Иверском монастыре. Это та самая икона, копия (список) которой особо почиталась раньше на Москве.2
Затем следует притча о дьяволе, который под видом трудолюбивого послушника проник в один монастырь, но был разоблачён, лопнул, как гриб-пороховик, и вылетел вон через дымоход; не были обойдены вниманием и подвиги многочисленных афонских схимников, среди которых преподобный Антоний, основатель Киево-Печерской лавры, и старец Силуан, которому не раз являлся Иисус Христос.
Так, разговаривая, мы спустились к Свято-Пантелеимонову монастырю. Близился час вечерней трапезы.
Путь молитвы и послушания
Братские трапезы (их две – утренняя и вечерняя) подчиняются, как и весь уклад монастырской жизни, вековой традиции. Излишне говорить, что монахи питаются исключительно вегетарианской пищей и соблюдают все посты. В монастыре же Ставроникита пищу вообще принимают холодной, так как горячая считается удовольствием, а монах не должен искать никаких удовольствий. К счастью, этого обычая нет в русской обители. Недаром на Святой Горе бытует присловье: лечись в Андреевском ските, слушай пение в ските Святого Ильи, а хочешь вкусно поесть – ступай в монастырь Святого Пантелеимона.
Борщ, заправленный оливковым маслом, манная каша и чай с айвовым вареньем – всё это было действительно вкусным, как и пышный хлеб, выпеченный в монастырской пекарне. Забегая вперёд, скажу, что наутро мы доедали тот же борщ, ставший ещё вкуснее, после чего были поданы варёные и солёные овощи, картофельное пюре (опять же с оливковым маслом) и компот. И ещё – по случаю дня великомученика Димитрия Солунского перед каждым стоял стакан красного афонского вина.
Ритуал трапезы заведён тоже от века. Во главе центрального стола восседает игумен Иеремия – сухонький старичок лет восьмидесяти, с косицами седых волос, выбивающимися из-под скуфьи; справа и слева от него располагается, сообразно чинам и старшинству, братия. Все же остальные, в том числе и гости, сидят за отдельным столом, в сторонке. В продолжение всей вечерней трапезы один из монахов постоянно читает поучения святых отцов или жития святых угодников.
Братия вкушает пищу без суеты и спешки, но и засиживаться за столом здесь не принято. Отобедав, игумен извещает об этом звоночком, через минуту-другую сигнал повторяется, после чего все откладывают ложки, встают и, сотворив краткую молитву, вслед за игуменом покидают трапезную. Должны окончить обед и гости.
Если монах, в стремлении достичь полного духовного совершенства, решал вести жизнь аскета, он отказывался не только от горячей пищи, но и от купания, удобного ложа… В трапезной Алексис обратил наше внимание на деревянный жёлоб, тянущийся вдоль стола. В него раньше смахивали остатки обеда – для тех, кто обрёк себя на подобный способ пропитания, и для послушников. Но таких подвижников в монастыре теперь, кажется, нет: жёлоб остался пустым.
Люди мирские и в большинстве далёкие от подлинного понимания христианства нередко видят в монашестве нечто загадочное и мрачное. Между тем монашество, как трактуют его церковные писатели, – всего лишь образ жизни, вытекающий из заповедей Иисуса Христа, полное следование которым и есть подвиг служения Богу. Монах отказывается от всех земных благ, даже от своего прежнего имени и, подобно Христу, молится за людей, охраняет их, как бы представительствует за них. И этим он счастлив. Три обета обязан сознательно возложить на себя вступающий на этот путь: послушание (отречение от своей воли и разума во имя признания над собой власти своего духовного отца); целомудрие (безбрачие и отказ от половой жизни) и нестяжание (ограничение своих потребностей минимумом для поддержания жизнедеятельности организма).
Несмотря на столь суровые, на наш взгляд, требования, я не видел у обитателей монастыря ни одного неприветливого, хмурого лица. Напротив – весь облик монахов, их глаза и речь свидетельствовали о достоинстве и душевной уравновешенности людей, познавших истинный смысл жизни и готовых поведать о нём ближнему.
«Здесь нет горя, нет острых радостей (вернее: „наслаждений“), – пишет Борис Зайцев. – Особенно нет наркотического, опьяняющего, нервозного, что в миру считается острой приправой, без которой жизнь „скучна“. Для монаха нет скуки, нет и приятностей».
Иеромонах Виталий высок и статен, редкие седые нити прошивают окладистую чёрную бороду. Ему, пожалуй, подошла бы роль русского воина-богатыря в фильме «Александр Невский». С некоторых пор о. Виталий «водит экскурсии», поскольку хорошо знает историю обители. Ещё известен он тем, что занимается подводной охотой на серьёзную рыбу и владеет фотоаппаратом «Зенит», с помощью которого ведёт фотолетопись монастыря.
Балкон, примыкающий к келье о. Виталия, выходит на море. Деревянный диван, покрытый матрасиком, плетёное кресло и венский стул. Вдоль перил натянута проволока с бельевыми прищепками.
Мы сидим на диване и перелистываем пухлые альбомы. О. Виталий рассказывает:
– Я здесь уже семнадцать лет, милостью Божией, а как будто вчера приехал. Дни так и летят: служба, послушание, молитва, работа… Не успеешь оглянуться, как уже вечер – надо в трапезную, потом отдыхать и опять на службу.
– Что такое послушание? Любое дело, на которое благословляет владыка: что-нибудь по строительству, например, или возить дрова, ухаживать за больным и так далее. Вот видите, братия за работой, обновляют купол, красят. А это отец Иннокентий, он по слесарному делу мастер. Послушник Вадим подвозит извёстку. Вот нашу машину, подаренную патриархом Алексием, загружают материалом. Тут я снял грузинских батюшек, приезжали к нам прошлым летом. В Иверском монастыре недавно ещё были и греки, и грузины, потом грузинские монахи состарились и перемёрли, монастырь отошёл к греческой церкви… Это закат. Цветы весной. Опять цветы. Я природу люблю снимать, пейзажи. А вот маковки Пантелеимоновского собора в снегу, как в России. А тут престольный праздник, устроили для братии праздничное утешение с вином афонским.
Послышался густой звук большого колокола.
– Ко всенощному бдению, – пояснил о. Виталий. – Но у нас есть время, до двух часов ещё сорок минут.
Я взглянул на часы: на них было восемь. Мой собеседник упредил недоумённый вопрос непосвящённого:
– Мы здесь живём по византийскому времени. Оно древнее и способствует настоящему режиму. Как только солнце закатится и живая тварь, за исключением некоторых хищников, укладывается спать, у нас считается полночь. Мы ложимся отдыхать, а через пять-шесть часов, в зависимости от того, какой устав в монастыре, встаём, начинается утреня. Фиксированного различия с европейским временем нет. Летом, когда солнце поздно заходит, разрыв составляет два с половиной – три часа, а зимой бывает семь часов разница.