Александр Плотников – Суровые галсы (страница 52)
— Какой у нас гость дорогой! Что же ты, Богдан, стол не накрываешь? Что есть в печи, на стол мечи.
— Нет-нет, я совсем ненадолго, — тоже растерянно сказал Шапкин.
— Обижаете, Василий Фомич. Забыли совсем северные обычаи. У нас любому прохожему рады, а вы… Нет-нет, без чая не отпустим!
— Ну разве что чайку…
— С брусничным вареньем! Вы, помнится, были до него охочи. А ты куда, зятек, засобирался?
— По срочным делам, мамо. Мне надо сегодня на вечерней поверке поприсутствовать. Бывайте здоровы, Василий Фомич! Окажетесь снова в наших краях — милости просим до дому, до хаты. Всегда будем рады.
— Не мог я уехать не попрощавшись, Анюта, — заговорил Шапкин, когда Чернобай хлопнул входной дверью. — Мы же с тобой и поговорить-то как следует не поговорили. А ведь когда-то не чужими были…
Анна Павловна потупилась.
— Долгонько ты собирался с разговорами, Вася…
— Жизнь прожить — не поле пересечь, Анюта… Только такой, какую сам прожил, врагу не пожелаю… Кто с молодости уважение к самому себе потерял, тот до самой смерти чужаком среди людей обретается…
— Мудрено ты говоришь, — внимательно глянула на него Молчанова. — Хочу тебя понять и посочувствовать, да не соображу, что к чему.
— Чего тут мудреного? Просто слишком хотелось мне выжить, особенно когда война на убыль пошла. Вот тогда-то и надломилась моя судьба. От своего счастья убег, профессии по душе не выбрал, прожил четверть века с нелюбимой бабой. Если бы не Ванька, кто знает, что бы со мной теперь сталось. Давно бы в подворотне с алкашами на троих разливал…
— Я-то чем могу помочь тебе, Вася?
— Чем… — Он помолчал, глядя в пол. — Хотя бы зла не держи…
— А я и не держу. Все давно выгорело… Только не подумай, что на долю свою жалюсь. Счастье и меня стороной не обошло. Дочь вырастила, замуж за хорошего человека выдала, внученьку дождалась… Только бы войны больше не было…
— Войны не будет, Анна. Люди вдосталь нагляделись на покойников да на пепелища.
— Дай-то бог. Только я, Вася, всю жизнь среди военных, хоть и баба, но понимаю: быть или не быть войне новой, не только от недругов наших зависит, но и от нас самих. От Богдана Марковича, зятя моего, от твоего Ванюшки, от Сергея Ильича, от Славушки…
— Ну ладно… — Шапкин опять запнулся, помолчал. Хотел, видно, еще что-то сказать, но вдруг поднялся. — Засиделся я у тебя. Как говорится, не поминай лихом.
— Будь счастлив, Вася!
Пассажиров на рейсовом катере набралось под самую завязку. Уже подняли на палубу сходню, когда на причал прибежала запыхавшаяся женщина.
— Больше ни одного человека взять не могу! — на все ее мольбы сурово отвечал мичман Лобанов. — И без того перегрузился.
— Подай трап, командир, — вдруг сказал стоявший возле самого борта Шапкин. — Я сойду, а она пусть вместо меня едет.
— Учтите, товарищ, следующий рейс будет только завтра, — предупредил его мичман.
— Неважно. Я остаюсь…
ЧЕТВЕРО С «ПЕРУНА»
Повесть
Глава первая
Полосатую тельняшку впервые увидел Пашка на грудке у кукушки. Это пугливая лесная птица почему-то стала наведываться в деревню, облюбовав для своего гостевания бочкаревский двор. Садилась на маковку колодезного журавля, хлопала крыльями и приплясывала, когда приходили зачерпнуть воды. Нехотя снималась над самой головой водоноса и перелетала на ближнюю вербу, чтобы погодя опять водрузиться на шест.
Говорили, что кукушка прилетает к несчастью. Но чего еще могла посулить лесная вещунья вдове Бочкарихе? И без того недолго прожил, возвратясь с войны, муж ее Михаил. Извели фронтовика нажитые в окопах болезни. А единственный сын Бочкаревых Пашка рос хромым. Еще в детстве перешибло ему голень упавшее с телеги бревно. И хотя немало тоскливых дней провел парнишка в больнице, где ему дважды делали сложные операции, правая его нога осталась короче левой.
В былые времена слыла красавицей Татьяна Бочкарева. Может, подыскался бы ей снова добрый человек, но выбила война половину малиновских мужиков. Не только вдовы — девки заневестились до морщин.
Так и осталась Татьяна вековать век возле сына. Рос ее Пашка на редкость послушным и работящим. Когда перестали вырываться из его рук черенки вил и лопат, стал помощником матери в хлопотах по двору. Трудился без устали в коровнике и на огороде, зимой колол топором березовые чурбаки, которые были ему до пояса. И несчастье-то случилось с ним, когда помогал он матери разгружать дровяной воз, а тот возьми и раскатись…
В больничной палате, дежуря по ночам возле постели сына, проливала Татьяна украдкой горькие слезы, зато днем улыбалась и как могла подбадривала его. Вскоре выяснилось, что хромота не слишком уродовала парнишку. В ортопедических ботинках она была едва заметной. Лишь когда выбегал Пашка босиком на улицу, то припадал на одну сторону, как подраненный гусенок.
В школе Бочкаренок был первым учеником, намного опережал он классную программу. В седьмом классе самостоятельно осилил логарифмы, в девятом взялся за высшую математику.
Потом внезапно охладел к наукам. Причиной тому стала первая любовь. Сидела за соседней партой дочка колхозного агронома большеглазая Маринка Селезнева. Тугая русая коса опускалась почти до самого пояса, двумя резкими клиньями ломался на ее груди школьный фартук. Не только одноклассники, но и взрослые сельские парни заглядывались на красавицу Маринку. Не на шутку увлекся ею и Пашка. В счастливых мечтах своих отплясывал с Маринкой кадриль в сельском клубе, совсем забывая, что школьная фельдшерица освободила его от уроков физкультуры.
Если бы могла красивая соседка заглянуть в Пашкину душу! Узнала бы про то, как он грезит наяву, представляя себя ее спасителем. То он кидался за нею в темное бучило Бесова омута, то прогонял за околицу пристававших к ней чужих пьяных парней. В девятом классе стихи начал сочинять и записывать в толстую тетрадь с клеенчатым переплетом:
Может, случайно, а может, разгадав тайный смысл Пашкиных взглядов, Маринка, не преуспевавшая в науках, как-то попросила:
— Помог бы ты мне, Павлуш, по математике. А то она для меня — темный лес. Чем дальше, тем страшней!
Не подымая глаз и побагровев ото лба до шеи, Пашка пробурчал:
— Ладно. Оставайся в классе после уроков. Позанимаемся…
— Не, не! — торопливо зашептала она. — Не хочу я в школе. Лучше я к тебе домой стану приходить.
И в самом деле, тем же вечером заявилась к Бочкаревым. Сидя рядом с Пашкой возле дубового струганого стола, Марина испуганно таращила на формулы свои подведенные грифелем красивые глаза и охала:
— Ума не приложу, откуда взялся этот игрек. Ой, Павлуш, мне бы хоть две твои извилины!
Татьяна давно заметила, что неладное творится с ее сыном. Она украдкой поглядывала из кухни на беседующую в горнице пару. Пашка возле Марины был как молодой дубок возле белоствольной березки: широкоплеч, с кудрявой головой, да и лицом он походил на мать в молодости. «Эх, кабы не его хромота…» — горько вздыхала Татьяна.
Больше месяца ходила Маринка к Бочкаревым, не ведая, сколько страданий приносит она Пашкиной матери. Татьяна маялась, чуя беду, но остеречь сына не решалась, боясь лишний раз растравлять его боль.
В одночасье рухнуло недолгое Пашкино счастье. Угораздило его принести в школу заветную тетрадку. А в сумке похозяйничал Степка Коняхин, первый лодырь и смутьян в классе. Хотел перекатать домашнюю работу по алгебре, а наткнулся на стихи.
— Тю-тю! — ощерившись, присвистнул он. — Хромой-то, кажись, втюрился! Тоже мне лорд Байрон!
У Степки во рту водица не удержится. Каждому встречному и поперечному раззвонил о своей подглядке. Когда дошло до Маринки, она рассерженной гусыней подлетела к Степке.
— Эх, ты… — смерив нахального парня брезгливым взглядом, сказала она. — Навозная у тебя душа, Степка! — И плюнула прямо ему под ноги.
Но и к Бочкаревым с той поры ходить перестала. Даже в школе стыдливо сторонилась Пашки.
Тот даже расхворался. Две недели в школу не ходил. Потом, будто опомнившись после долгого угара, снова взялся за учебники и, как семечки, начал щелкать интегралы. Педсовет в один голос пророчил ему золотую медаль.
— Тебе, Бочкарев, прямая дорога в Новосибирск, — говорил ему математик. — В ученики к академику Лаврентьеву.
А тут неожиданно объявился на селе Митяй Быков, сын Матрены-калашницы, бочкаревской соседки. Лет пять не видели его малиновцы. Как ушел служить в армию, с тех пор и замел ветер его следы. А теперь он удивлял земляков заграничным плащом с «молниями», всякими бляшками да морской фуражкой с широченными полями.
В Малиновке вовсю хозяйничала весна. Разделалась с последними снежными наметами, вспучила из берегов смирную речку Уклейку. Сельская молодежь вечерами не задерживалась в клубе, потянулась на вольный воздух — за околицу. Устраивала там посиделки на бревнышках. Слышны были оттуда веселый девичий смех, наигрыши гармоники и задиристое треньканье балалаек.
Митяй Быков на посиделки приходил последним. Неторопливо соскабливал щепкой глину с лакированных штиблет, подстилал на бревно носовой платок. Потом щелкал затейливой зажигалкой. Раскурив вонючую сигарету, заводил свои разговоры:
— Скучно вы живете здесь. Годами кружитесь на месте, будто кони возле глиномески. Земля для вас за Мещанской рощей кончается. А на самом деле она большущая!