Александр Плотников – Суровые галсы (страница 53)
И Митяй начинал нескончаемый складный рассказ. О мечетях Стамбула, которые протыкают тучи верхушками минаретов, о зеленых шапках тысячи островов Эгейского моря, о «проливе слез» — Баб-эль-Мандебе, о полуголых берберах, живущих на его берегах и обвешанных полудюжиной ножей: одними они режут мясо, другими сыр, а с третьими ходят на войну…
Девчата и ребята подростки слушали Митяя так, что деревенели шеи. Взрослые парни ревниво ерзали на бревнах, отодвигались на дальний конец и затевали там анекдоты с хихом и хахом.
— Тише вы, жеребцы! — урезонивали их Митяевы слушатели.
Неизвестно, кого вовлекал в свои сети бравый мореход, но первым попался в них Пашка, и без того зачитывавшийся Станюковичем и Джозефом Конрадом. Часами дежурил он возле Митяевой калитки, напрашивался в гости, томясь желанием взглянуть на заморские сувениры.
Только не показал ему Митяй ни засушенных летучих рыб, ни кораллов, ни диковинных берберских ножей. Зато чемоданы из блестящей заграничной кожи были набиты блоками сигарет, зажигалками и разным цветастым барахлом.
— А кораллы у тебя есть? — спрашивал Пашка.
— Стану я на ерунду валюту тратить, — усмехнулся Митяй. — На нее с хорошей головой можно добрый оборот сделать. Сколько, ты думаешь, я в последнем рейсе заколотил? Аж тыщу с хвостиком! И всего пятьсот на зарплате. Смекаешь?
Но Пашку не интересовали хитрые Митяевы расчеты, он пропускал мимо ушей все его разговоры про фунты и боны. Зато когда рассказывал Митяй про свирепый шторм возле Лабрадорского полуострова или про загадочное Саргассово море, Пашка дышал тише, чтобы не пропустить и полсловечка.
Он представлял себя капитаном на мостике крутогрудого океанского лайнера, посреди взбаламученного, словно мыльная пена в корыте, Бискайского залива, который еще со времен Колумба и Магеллана прозвали кладбищем кораблей. Летними зорями Пашка шел за околицу, забирался в хлебное поле и глядел на то, как зелеными волнами колыхались гибкие пшеничные колосья и пенными гребнями взметывались по краю поля седые гривы ковылей.
У себя во дворе Пашка «положил глаз» на старую отцову голубятню, сиротливо торчащую над крышей баньки. Задумчиво потрогав трухлявые доски, Пашка вдруг просиял и припустил в амбар за топором. Несколько вечеров подряд остругивал он уцелевшие во дворе жерди, разорил крышу опустевшего погреба.
Вскоре над банькой поднялся настоящий корабельный мостик с поручнями и высокой мачтой. Жаль только, что не было у Пашки всамделишного морского флага, который можно было бы поднять на ней. Когда же вновь наведалась к Бочкаревым лесная гостья — кукушка, то уселась не на колодезный журавель, а на Пашкину мачту. Знать, не зря она носила «морскую форму».
Про Маринку Пашка и думать перестал, вычитал он у Конрада, что настоящий марсофлот в море — дома, на берегу — в гостях, а семья для него — лишний душевный балласт. Ведь прославленные адмиралы и капитаны прошлого — и Колумб, и Кук, и Нахимов — были холостяками.
Из общей тетради Пашка выдрал все написанное раньше и сделал из нее морской словарь. Терпеливо записывал теперь мудреные слова: ахтерштевень, бизань, ватервейс, гордень, дуплень…
Учиться он стал неровно, налегая лишь на те предметы, которые, по его прикидке, нужны моряку. По-прежнему блистал в математике, физике и химии, зато по литературе, истории и всякой другой «беллетристике» съехал до четверок. Сверх программы он усиленно штудировал английский язык, который в Малиновской школе не преподавали.
Медали он, разумеется, не получил, хотя в аттестате у него были пятерки с четверками. И в Новосибирск не поехал. Направился совсем в противоположную сторону — к берегам Черного моря, куда позвал Пашку его новый дружок.
Глава вторая
Митяй встретил земляка на измятом каблуками перроне. Жаркое солнце так расплавило асфальт, что дамские шпильки вонзались в него по самую подошву. А в Малиновке после петровок уже перестали купаться.
— Здорово, земеля! — лениво поздоровался с Пашкой Митяй. Он совсем не походил на того щеголеватого самодовольного морехода, каким был год назад в Малиновке. Щеки его были не бриты, рубашка замарана и помята, брюки пузырились на коленях. Изо рта пованивало перегаром.
— Деньжата остались у тебя, Паш? — помявшись, спросил он. — Подкинь троячок, треба похмелиться. Голова гудит после вчерашнего.
Что за торжество было у него вчера, Митяй не стал рассказывать. Пашка долго ждал его возле винного магазина, поставив на пол фанерный сундучок.
Какая-то бойкая старушка дернула его за рукав:
— Комната не нужна, сынок?
— Вали, вали, бабка, — грубовато спровадил ее вернувшийся Митяй. — Шукай себе других курортников. Порядок, Пашуня, — благодушно ухмыльнулся он. Глаза его блестели. — Ну, двинули, что ли? Поселишься пока со мной, после видно будет.
На расхлябанном, переполненном людьми городском автобусе проехали до одной из окраинных улочек. Здесь не было большущих, в целый квартал, домов, зато каждый двор походил на повитую виноградными лозами беседку. За штакетными заборчиками кудрявились плодовые деревья.
Все вокруг поражало тихим деревенским уютом. Взбрехивали разморенные жарой собаки, стайки кур копошились на обочинах.
— Частный сектор, — с усмешкой пояснил Митяй. — Только на окраинах и уцелел. Из центра его давно выжили.
Подошли к внушительному, под шиферной крышей, дому. Он не был еще оштукатурен, среди яичных кирпичей белели некрашеные оконные рамы. В полуподвальном этаже виднелись ворота гаража.
— Хозяин мой «Жигули» имеет, — с завистливыми нотками в голосе сказал Митяй. — Фартовый мужик. Бригадир в нашем рыбколхозе.
— А разве ты не плаваешь больше? — удивленно спросил Пашка.
— Почему не плаваю? Плаваю… Только корабель мой теперь пониже и море пожиже…
— Значит, не ходишь больше в загранку?
— А, надоело, — сердито махнул рукой Митяй. — Ты думаешь, сладкая жизнь — месяцами болтаться между небом и водой?
— Ты же обещал на пароход меня устроить…
— Всему свое время, Пашуня. Потерпи, будет тебе и шип, будет и валюта.
В доме было два отдельных входа — с обеих сторон просторной остекленной веранды. Митяй отворил дверь и пустил впереди себя Пашку. В небольшой комнате пахло свежими стружками. Мебели никакой, только обшарпанная тумбочка и узкая железная кровать под байковым одеялом.
— Как тебе мои хоромы? — спросил Митяй. — Не шик-модерн, конечно, зато карман не дерут. Ты попробуй в этом городишке найти квартиру. Разденут-разуют и до свидания не скажут. Летом сюда со всех сторон валом валят. Бобылям, навроде меня, на сухой паек переходить приходится. В харчевню из пушки не пробьешься. В гробу я хотел бы такой отдых видеть!
Митяй сунул в угол Пашкин сундучок, прошелся еще разок по комнате.
— Ну, ты располагайся, а я побег на работу. Вечером с Егорычем, — он кивнул на хозяйскую половину дома, — чего-нибудь сообразим. За чаем о деле потолкуем. Устроим все в полном ажуре!
Оставшись один, Пашка вдруг затосковал. Вспомнилась Малиновка, банька с капитанским мостиком. Жалко стало мать, которая до сих пор поливает слезами дорогу. Каково будет ему здесь, в незнакомом душном городе? Хорошо еще, Митяй рядом. Здесь, за тысячу верст от дома, они почти что родичи…
Пашка вышел во двор. Тут всюду чувствовалась добрая хозяйская рука. Обшита досками и засыпана опилками водяная колонка. Возле нее смотанный колесом резиновый шланг для поливки. Две большие кучи щебенки, видно, Егорыч собирается асфальтировать подворье. На небольшом пустырьке выкопаны лунки для деревьев. Аккуратно сложен и увязан проволокой штабелек досок: для чего-то припасены.
Пашка одобрительно подумал о хозяине. Он сам сызмальства любил порядок.
Возвратясь в дом, Пашка вынул книжку из сундучка, прилег с нею на Митяеву постель. И нечаянно задремал, прочитав всего несколько страниц.
Разбудил его звонкий девичий голос, доносящийся с хозяйской половины:
Соседка пела громко, думала, видно, что одна в доме.
Пашка притих, боясь спугнуть девушку, а сам пытался представить, какова из себя певунья. Решил, что рослая и большеглазая вроде Маринки. «Интересно, как дела у той, малиновской Маринки? — перекинулись Пашкины мысли. — Метила она в Москву в театральный институт. Мечтала когда-нибудь перевершить своих знаменитых тезок Марину Ладынину и Марину Влади…»
Хозяин оказался сухопарым приземистым мужиком. Лицо очень моложавое, щеки, как румянцем, покрыты ниточками красных прожилок. Жиденькие седеющие волосы зачесаны ото лба к затылку.
— Барков Исай Егорыч, — назвался он, протягивая Пашке костлявую руку. Она у него была широкая, как лист лопуха. Верно, немало перероблено на его веку. — А это Вероника, моя дочка, — кивнул он на щупленькую плоскогрудую девушку. — Ты, Верунька, пойди машину протри да замкни гараж, — распорядился он.
Дочь вышла, а Егорыч сам принялся за дело. Нарезал полную тарелку дешевой колбасы, поставил посреди стола фыркающий кипятком самовар и деревянную хлебницу с баранками.
— Сидайте чаевничать, рыбачки, — позвал гостей. — Проводим день сегодняшний, о завтрашнем посудачим.
— А покрепче у тебя чего-нибудь не найдется? — заискивающе улыбнулся Митяй. — Ну в долг хотя бы.
— Обойдешься, милок. И так второй день не просыхаешь.