Александр Плотников – Суровые галсы (страница 37)
— Переговорю о тебе с командиром береговой базы… Поехали в кэчевскую гостиницу, — скомандовал старший лейтенант шоферу. — Это совсем рядом, сразу за КПП, — пояснил он приезжим.
— Разместимся и сразу за дело, — сказала своим помощникам Ферзева. — Нам за неделю надо горы своротить…
— Гор у нас хватает, — усмехнулся Старков. — А вот снимать вам пока некого. Лодки нынче ночью ушли в море.
— Что это за порядочки? — привстала на своем сиденье Ферзева. — У нас же план, жесткие сроки! Ведь была заранее телеграмма из Госкино!
— Копию телеграммы надо было посылать в Вашингтон. Просить, чтобы американцы со своими союзниками из НАТО не затевали учения возле Скандинавии.
— Нас не касается, кто чего затеял! Это просто возмутительно, товарищ куратор! Ехали к черту на кулички, чтобы оперативно снять ролик для телевидения, и на тебе…
— Вас, может, и не касается, зато нас вот так! — провел ребром ладони по горлу Старков. — Быть всегда начеку — это наша работа.
— Все равно нашу лодку надо вернуть! — тоном, не терпящим возражений, воскликнула Ферзева. — Неужели там без нее не справятся? — Щеки женщины раскраснелись от возбуждения. — Вы это можете сделать, товарищ куратор?
— Вы меня путаете с командующим флотом, товарищ режиссер, — сыронизировал Старков. — А я всего-навсего начальник матросского клуба.
— Нам все равно, кто вы есть! Но если по вашей милости будет сорван государственный заказ, вы за это ответите!
— Зря вы шумите на старлея, Карина Яковлевна, — вмешался до того молчавший помощник режиссера Шапкин. — Он и вправду этого не решает…
— Тогда на кой ляд нам такой куратор?.. Ну хорошо, — после недолгого раздумья сказала она. — Устроимся в гостинице, и вы отведете меня к своему начальству.
— Простите за откровенность, Карина Яковлевна, но моему начальству сейчас не до вас.
— Тогда научите, молодой человек, как мне позвонить своему начальству, — язвительно прищурилась она. — Может, мое воздействует на ваше.
— В Москву? Только через штабной коммутатор. — Старков с любопытством поглядывал на сердитую киношницу. Вприкидку он дал ей лет двадцать пять. Еще на причале он оценил ее большие с зеленоватым отливом глаза и заметил, что обручального кольца у нее нет.
Скрипнув тормозами, «рафик» остановился возле пятиэтажного каменного здания с двумя колоннами у парадного входа. Ящики и чемоданы перекочевали из машины в вестибюль. Спросив разрешение, шофер уехал.
— Почему вы отпустили машину? — спросила Ферзева.
— Она нам пока не потребуется. Самые длинные концы здесь не больше километра, — ответил Старков.
Карина в первый раз окинула его внимательным оценивающим взглядом. Старков пригасил в уголках рта усмешку и спокойно выдержал этот взгляд. Он знал, что нравится женщинам. Рост — метр восемьдесят, широкие, развитые культуризмом плечи, нос не картошкой и губы не сковородником.
— Типаж почти классический, — усмехнулась она. — Ну что ж, ведите меня в штаб, товарищ куратор!
— Зовите меня лучше Сергеем Ильичом… Славич, ты побудь здесь с товарищами, — сказал он матросу. — Мы скоро вернемся.
— Понял, Сергей Ильич, — откликнулся исполнительный паренек. Присел на один из зеленых, обитых металлическими полосами ящиков, задумался. Внезапный уход подводной лодки его огорчил. Придется теперь ждать ее возвращения на береговой базе. А вдруг, на его счастье, подвернется оказия? Иначе Евсеичу, так он любовно называл старшего кока, своего начальника, доведется хлебнуть лиха…
— Чего приуныл, сынок? — возвратил его к действительности хрипловатый голос. Рядом стоял пожилой, с иссеченным морщинами лицом помощник режиссера. — Звать-то тебя как?
— Вячеславом, а короче — Славой.
— А моего сына Иваном кличут, — добро улыбнулся Шапкин, присаживаясь рядом с матросом. — Тоже служит. Попал в Воздушно-десантные войска. Боюсь за него — ведь каждый день со смертью в прятки играет…
— Почему со смертью? Войны пока нет, а техника сейчас надежная, — возразил ему Слава.
— Надежная-то она надежная, да вот люди при ней всякие. Один, к примеру, парашют не тем ладом сложил — а от другого потом костей не соберут…
— Люди теперь все грамотные, со средним образованием.
— Лицом к лицу со смертью и с высшим лазаря поют…
— Какие-то у вас странные слова, дядя, Вы случайно не из дьячков?
— Я случайно из коногонов.
— Это кто еще такие?
— Мой отец в шахте породу из штреков вывозил. На слепой коняге… Картину «Большая жизнь» не приходилось смотреть? Там еще Андреев с Алейниковым играют. И песню такую поют: «Гудок пронзительный разнесся, народ бежит густой толпой. А молодова коногона несут с разбитой головой…» — жиденьким баском пропел Шапкин.
— Нет, не видел, дядя.
— Меня Василием Фомичом зовут. Ты сам-то кем на лодке служишь?
— Коком, — с нарочитым вызовом ответил матрос.
— Стряпуном, стало быть. Недосол на столе, пересол на холке. Вкусный харч — залог здоровья, портач-кок — отец язвы желудка.
— Вы, наверно, тоже когда-то на флоте служили? — спросил Слава, заметив синенький якорек, выколотый на запястье соседа.
— Было дело, — неохотно ответил на его вопрос Шапкин, в свою очередь, исподлобья приглядываясь к матросу. Помреж еще на рейсовом катере приметил этого молодого морячка, от пытливого взгляда коричневых глаз которого ему стало как-то не по себе.
— Где же вы, если не секрет, плавали?
— Отсюда… — Киношник запнулся, но тут же продолжил: — Из этого коридора не видать.
— А мой отец здесь, на Северном флоте, воевал. На подводной лодке Героя Советского Союза Марусевича. Слышали о таком? У нас в комнате боевой славы есть большой его портрет. Настоящий морской волк: грудь в орденах, борода колечками. На войне уцелел, а погиб нелепо и обидно: пьяный шофер на самосвале врезался в его «Волгу»…
— Марусевич погиб? — Шапкин даже привстал с ящика.
— В позапрошлом году. Отец летал на его похороны. А вы разве тоже знали Марусевича?
— Его каждый моряк знал…
— Мой отец плавал с ним на «малютке» штурманом.
«Ясно уже мне, чей ты сын. Слава-Вячеслав, — с трудом оторвав взгляд от смугловатого лица матроса, подумал помощник режиссера. — И глаза те же самые, колючие, и нос такой же широкий, приплюснутый. — Он вспомнил, как раздувались в гневе закрылки такого же носа. — Вот и началось то, чего опасался, когда согласился сюда поехать…»
— Извини, корешок, устал я с дальней дороги. Старость — не радость. Пойду на койке поваляюсь, пока моя шефиня с начальством объясняется.
Поднявшись по щербатой лестнице в отведенный ему номерок, Шапкин задернул наглухо темные шторы единственного окна, прямо в чем был прилег на нерасстеленную кровать…
Воспоминания приливной волной нахлынули еще в поезде, когда за окном вагона показались лесистые склоны Хибин, такие же величественные, как и три с лишним десятилетия назад. Потом рельсы зазмеились вдоль берега причудливого озера Имандра, до того знакомого, что Шапкин невольно тронул пальцами себя за плечо, словно хотел нащупать там погон со старшинскими лычками.
Не выдержав наваждения, ушел из тамбура в свое купе, забрался на верхнюю полку и попытался заснуть. Но забытье не приходило, а перед мысленным взором одна за другой появлялись картины давно минувших дней. В туманной утренней дымке представился мурманский вокзал, невысокая худенькая девушка с заплаканными глазами, ее вздрагивающие руки он явственно ощутил у себя на шее. Эх, Аннушка, Аннушка… Где же ты теперь? Жива-здорова ли ты, с кем и куда забросила тебя переменчивая судьба? Наверное, ты и по сей день считаешь меня подлецом, но в тот прощальный час я искренне думал возвратиться к тебе, если пощадит война. А потом… потом обстоятельства оказались сильнее меня. За свою тогдашнюю слабость я достаточно наказан, не будь у меня Ванюшки, жизнь давно потеряла бы всякий смысл…
Сына Василий Фомич любил самозабвенно. Тосковал по нему в частых командировках, дважды в неделю навещал в летних пионерских лагерях. В отцовской щедрости не знал предела. Лучший велосипед во дворе — чешский, с никелированными рукоятками тормозов и динамкой к электрическому фонарю на руле — был у его Ванюшки. Хоккейное снаряжение достал для него фирменное, шведское.
«Балуешь ты парня, — пилила Шапкина жена. — Вырастишь из него эгоиста-собственника». Василий Фомич не обращал внимания на ее ворчание. Да и не было причин для беспокойства. Сын рос общительным, компанейским мальцом. Часто, выйдя на балкон, видел Василий Фомич, как на сыновом «чешике» гонял великовозрастный дружок, взгромоздясь на велосипед словно на конька-горбунка. И хотя подмывало отца согнать с седла разыгравшегося верзилу, но Василий Фомич сдерживался, берег Ванюшкин авторитет.
Как и следовало ожидать, от «чешика» вскоре остались одни никелированные обломки. Тогда Шапкин купил сыну отечественный «Орленок» — пусть не так красив, зато покрепче. Заменил нашенской и расколотую шведскую хоккейную каску.
В школе Ванюшка хоть и не блистал успехами, но учился сносно. Каждую субботу без смущения давал родителям на подпись свой дневник. К девятому классу вытянулся, стал на голову выше отца, богатырски раздался в плечах. Сказывалась, видно, дедовская кровь: Фома Евлампиевич Шапкин был известным в старые времена на Каме крючником, мог затащить на горбу по шатким мосткам баржи восьмипудовую бочку сельди.