Александр Плотников – Суровые галсы (страница 14)
— Тронут вашим вниманием, — сказал тот. — Однако, Вера Юрьевна, я привык ходить в театр с женой. Если бы вы оказали такую любезность, уступили мне второй билет…
Она уступила и слушала московского тенора дома по радио, мысленно представляя себя в партере филармонии рядом с Зарайским.
Но однажды вместо Василия Васильевича на занятие пришел другой навигатор, сухопарый старичок с белой бородкой клинышком — из недавних пенсионеров, вернувшихся с началом войны на работу.
— Мой младший коллега, к сожалению, занемог. Мне поручено продолжить курс его лекций, — сказал он.
В этот же день Вера выяснила в канцелярии курсов, что Зарайского положили в один из военных госпиталей. Купив на пристани большой букет астр, она через час была уже возле госпитальной проходной.
— Нельзя, милая! — строго сказала ей пожилая вахтерша. — Нонче приему нету. Иди, иди!
Выдворенная из проходной, Вера стала обследовать забор больничного сада. Не найдя пролома, махнула через верх. Постовой сестры на месте не было. И вскоре Вера сидела на табурете возле постели Василия Васильевича.
— Сердечно благодарю за внимание, Вера Юрьевна, — принимая цветы, растерянно проговорил тот. — Но право же… Вы, конечно, делегированы всей группой?
— Нет, я сама от себя, — тряхнула рыжей челкой Рухлова.
— Как же вас пустили ко мне? Здесь такие строгости…
— А я по заборному пропуску!
— По какому, по какому? — поднялся со второй койки высоченный плечистый мужчина. Костыли в его руках казались сделанными из трубок камыша.
— По заборному, — повторила Вера.
— То-то влетела без халата. Совсем как моя дочура. Той хоть силков по дороге наставь — все одно прорвется! Давайте знакомиться, военфельдшер Георгий Афанасьевич Чернов.
— Вера Рухлова.
— Моя ученица, — сумрачно сказал Зарайский.
— Глянь-ка, даже тезка моей шелесперке! Значит, мужскую профессию постигаешь? Да, война все вверх тормашками перевернула. Я сам вот не думал не гадал, что военную форму надену. Самую мирную профессию имел — ветеринара. Братьев наших меньших, как назвал зверье поэт Сергей Есенин, лечил. Только вот до фронта не доехал, разбомбили наш эшелон по дороге…
Дверь палаты распахнулась, на пороге стояла постовая сестра.
— Это что еще за фокусы? Кто вам позволил явиться сюда, милочка?
— Простите, она сейчас уйдет… — засуетился Василий Васильевич.
— А вы, товарищи больные, что себе позволяете? Ведь серьезные люди, командиры. Ай-яй-яй! — сестра покачала головой и вышла.
Зарайский, пряча глаза, сказал:
— Убедительная просьба к вам, Вера Юрьевна, не навещайте меня больше. Здоровье мое на поправку пошло, долго я здесь не задержусь…
Провожал ее на выход ветеринар. Возле дверей он встал, навалившись на костыли, свернул цигарку. Щурясь, прикурил и, выдыхая дым, сказал:
— Неладное ты затеяла, девуля. Супружница у него жуть какая, к собственной тени мужика ревнует. А он ее любит… Оставь-ка ты его в покое…
Вера ушла, едва сдерживая слезы. А через два дня ее вызвали в комитет комсомола. Оказалось, жена Зарайского каким-то образом узнала о визите Веры в госпиталь и пожаловалась начальнику курсов. Рыженькую штурвальную взяли в серьезный оборот.
— Я предлагаю поставить на бюро вопрос о моральном облике комсомолки Рухловой! — возмутилась Дуня Гультяева. — Война идет, люди жизни кладут на фронте за Родину, а эта бабские шашни разводит! Строгача ей надо влепить, чтобы другим вертихвосткам неповадно было!
До персоналки, однако, не дошло, выписался из госпиталя сам Зарайский и объяснился с кем надо, замял дело, но долго еще судили-рядили в группах об этом случае.
В октябре ускоренная программа курсов завершилась, началось распределение молодых специалистов. Вера Рухлова получила назначение на буксирный пароход «Смольный» Московско-Окского пароходства. Она ехала к месту работы вместе с однокурсницей Ларисой. На одном из затерянных полустанков застряли бок о бок с санитарным эшелоном. Легкораненые бойцы прогуливались вдоль путей, держа на перевязях руки либо опираясь на суковатые палки.
— Откуда, красавицы? — подойдя к тамбуру, спросил один из них, давно не бритый мужик в прожженной на видном месте шинели.
— Из Горького.
— Слышь, Петро, землячек встретил! Наши нижегородки — девки-ягодки, слаще их на всей земле не сыщешь!
Поезда разошлись, а Рухловой пришла страшная мысль, от которой похолодело внутри. Она прошептала:
— Лариска, а ведь мы в ту сторону едем, откуда их везут…
— Кого их? — переспросила та.
— Бойцов покалеченных, тех, что давеча на разъезде встретили.
— Вот ты про что… Верно, ближе к фронту движемся. Знаешь ведь, немцы к самой Москве подошли. Без нашей помощи с ними не совладают…
— Да не о том я вовсе. Подумала: вдруг и нам с тобой руку или ногу оторвет? Кому мы тогда нужны будем, как жить станем? — Она провела ладонью от стопы до колена и, до отчаяния явственно представив себя с костылем под мышкой, закусила губу.
— Бог милостив, как моя мамка говорит, — невесело улыбнулась Лариса. — Авось мимо пронесет или в невидимое место ранит.
— У нас невидимых мест не бывает. Лучше уж пускай бьет пуля в самое сердце.
— Брось ты, Верунька! Давай-ка лучше споем что-нибудь нашенское.
затянула Лариска и оборвала пение на первом куплете. — Почему не подтягиваешь?
— Настроение не то…
Через полгода Вера узнала, что потонула Лариска на Оке вместе со своим пароходом.
Глава девятая
СТРИЖЕНЫЕ РУСАЛКИ
Возле Долгой косы передневали. После завтрака капитан-лейтенант Чернышев разрешил девчатам парочками, в очередь, побродить по бережку. Первыми пошли две Веры — Рухлова с Черновой.
— Только никаких визитов. Ни к связистам, ни к артиллеристам, — предупредил командир отряда. — У них свои дела.
Природа поскупилась на красоту для здешних мест. На серой галечной плеши лишь изредка попадались островки пожухлой на солнце травы, под ногами сиротливо хрустели мелкие ракушки.
— Тут и букетика не соберешь, — вздохнула Рухлова.
— Вот у нас, в Поволжье, заливные луга летом, как расписные ковры! — сказала Чернова. — Глянешь вокруг — душа радуется, так и тянет поваляться-покататься на муравушке. Особливо когда идешь об руку с мил дружком.
— А был он у тебя? — недоверчиво спросила Рухлова.
— Был — не был, это мое дело.
— Девулька ты ничего… Только скрытная, словечка лишнего не скажешь. Не то что я…
— Верно, я сокровенным ни с кем делиться не люблю.
— Ну и напрасно. С хорошим человеком радостью поделишься, сама еще разок порадуешься. Слушай, Верунька, тебе Яша Наврузов нравится? Только честно говори, не криви душой.
— Симпатичный парнишка, но не в моем вкусе. Больно хлипковат.
— А тебе самого Ивана Поддубного подавай! Что ты с ним делать будешь?
— Мышь копны не боится.
— Господь с тобой, отбивай Нюркиных кавалеров. А вот я в Яшечке души не чаю. И скрывать этого не стану!
— Ну и женихайся с ним. Будешь после войны ноги мужу мыть. У них на Кавказе так принято.