Александр Плотников – Суровые галсы (страница 16)
Снова подали голос орудия береговой батареи.
— Отдай швартовые! — скомандовал Чернышев.
Катер-тральщик задним ходом двинулся от причала. Возле пулемета ДШК, на котором чернела подвешенная железная коробка с лентой, в тревожном ожидании застыли две Веры. Чернова выглядела спокойной, разве, может быть, резче, чем всегда, выделялись скулы на смуглом лице, хотя она-то больше всех девчат понимала, что отбиваться их стрекоталкой от корабельных пушек все одно, что воробью тягаться с коршуном. И в то же время она знала: будет стрелять до последнего патрона, держаться на ногах до последнего вздоха…
«Неужто осталось жить часы, а может, и минуты?» — тоскливо думала Рухлова. Румянец с ее щек сошел, она побледнела. В тот момент, когда в Ейском порту за кормой взорвалась мина, она не успела даже испугаться, настолько быстро и неожиданно все произошло. Гулкий рык, шлепок под днище, водяной столб, обдавший тучей соленых брызг… Если чуть позже ее и сковал страх, то не за себя, а за Аню Помешкину, которая были на корме. А вот теперь она боялась за саму себя…
— Самолеты справа сто двадцать градусов! — послышался с мостика хрипловатый бас Чернышева.
Чернова прижалась к наплечникам пулемета, рывком развернула ствол в сторону кормы.
— Они со звездами! Наши! Наши! — радостно завопила Рухлова.
Над «Волгарем» низко с ревом прошла четверка штурмовиков Ил-2, направляясь в сторону моря.
А с берега взлетели в небо несколько цветных ракет.
— Приказывают нам вернуться, — сказал Антонине Шестопал командир отряда. — Командуйте право на борт, ложиться на обратный курс.
Отшвартовались на прежнем месте. Капитан-лейтенант Чернышев побежал на пост звонить, приказав девушкам восстановить разоренную маскировку. Вновь водрузили шесты, бросили поверх сетей свежей травы и вороха жухлых водорослей. Потом прямо на палубе выхлебали по миске горчащего супа. Чернова, торопясь наверх по тревоге, забыла погасить примус, и горошница черным блином приварилась ко дну кастрюли.
А на причале появился веселый и горбоносый, как грач, моряк.
— Ашот Геворкян, старшина батареи, — представился он. — Кто у вас за главную, танкагин[5]? — спросил, забавно тараща агатовые глаза.
— Командир катера старшина второй статьи Шестопал, — представилась Антонина.
— Эта па нашей просьбе вас вернули. Пражектар у нас палетел. А фрицы, сами видите, день и ночь рыщут па Таганрогскому заливу. Вся надежда на вас: сегодня атвезете в мастерскую, послезавтра абратна палучим.
— Скоро вернется со связи командир отряда, доложим ему.
Чернышев оказался легким на помине.
— Да, есть такое приказание, — сказал, выслушав артиллериста. — Сколько весит ваш прожектор?
— Савсем небальшой такой, меньше тонны.
— Для нас тонна, что вам пуд в заплечный вещмешок. Какой у него диаметр?
— Палтара метра всего, товарищ капитан-лейтенант!
Чернышев пошел на корму, что-то, видимо, прикидывая в уме. Возвратясь, велел старшине доставить груз.
Круглую тушу прожектора положили за машинным отделением, прикрепив толстой медной проволокой к кильблокам шлюпки и основанию тральной лебедки. Нос «Волгаря» заметно задрался.
— Жалко, Помешкиной нет, — усмехнулась Гультяева. — Стала бы впередсмотрящей, уравновесила катер. — Помолчала и вдруг без всякой связи с этой своей, в общем-то, не очень доброй шуткой сказала: — А крестник-то наш тю-тю, удул!
— Какой крестник?
— Да фашистский котяра с бантиком. Вы с Черновой только ушли, Антонина его на палубу выпустила, а он, задрамши хвост, сиганул по сходне на землю да и задал деру. Так в поле чесал, что пулей не догонишь. Откуда только силенки взялись у дохляка!
— Куда же вы смотрели? — На глазах Рухловой блеснули слезы. — Зачем наверх выносили? Пропадет же он теперь без присмотра.
Чернова хмыкнула:
— В море без жратвы не издох, на земле и подавно прокормится!
— Жестокая ты!
— А ты из-за кошки разнюнилась. Тут люди каждый день гибнут…
Глава десятая
ЧЕРНОБРОВАЯ ДЕВИЦА НА ВСЕ РУКИ МАСТЕРИЦА
Собаки и кошки опротивели ей с детства. Кобелей, котят и щенят со слезящимися глазами отцу тащили не только в ветлечебницу, но и прямо домой. Особенно вечерами и по выходным дням. Отец даже смастерил в углу двора проволочную загородку для четвероногих пациентов.
Маленькой Веруське сначала нравилось возиться со скулящими и пищащими мохначами, пока не подцепила однажды от кого-то из них болючий стригущий лишай. Зараза обнаружилась на тыльной стороне ладони левой ручонки, ее долго выводили смесью йода с уксусной эссенцией. Каждое прижигание сопровождалось борьбой и отчаянным ревом. Мать молила судьбу, чтобы лишай не перебрался девчушке на голову, не погубил ее шелковистых и темных, словно вымытых смородинным отваром, волос. Заразу вывели, на память о ней остался на руке девочки розоватый след, как от большущей оспины.
Надолго запомнилось Веруньке это мучение, и потому, став подростком, равнодушным взглядом провожала она телегу с зеленой фанерной будкой, в которой жалобно выли и скулили обреченные псы. Да и некогда было ей размышлять о печальной судьбе пойманных бездомных тварей, все ее дни с утра до темени занимали школа и забота о трех младших сестренках. От матери, тяжело перенесшей последние роды, помощи было мало, она все больше лежала, жалуясь на недомогание.
Верунька стряпала-варила на шесть ртов, стирала и гладила бельишко, шила на старенькой машинке «Зингер» из своих обносков платьишки младшим сестрам.
Годам к четырнадцати Вера стала полновластной хозяйкой в доме. Командовала даже отцом, хотя головой и до подмышек ему не доставала, росточком и мелкой костью пошла в мать.
Вернулся как-то отец с работы и не обнаружил во дворе ржавой собачьей загородки.
— Ктой-то здесь без меня распорядился? — спросил удивленно.
— Это я, папанька, выбросила сетку на помойку! — ответила Вера.
— Интересно знать, кто здесь хозяин… — начал было отец, но дочь не дала ему договорить.
— Эти твои приработки, папаня, как мертвому припарки, а холеры всякой полным-полно! Забыл, как я лишаем маялась, хочешь, чтобы и младшие девчонки какой-нибудь паршой покрылись?
— Ну ладно, ладно, дочка… — пошел на мировую отец. И перестал лечить животину дома.
При всем этом Вера переходила из класса в класс с хорошими отметками, ее хвалили, ставили в пример другим. Десятилетку закончила с приличным табелем, мечтала о пединституте, но мать к той поре едва носила ноги, пришлось учебу оставить на потом.
Только все ее планы спутала начавшаяся война.
В первую же неделю пришла повестка отцу, его мобилизовали в армию как ветспециалиста.
— Подай ты прошение в военкомат, Георгий! — слезно просила мать. — У тебя жена больная и четверо по лавкам…
— Как же я могу, Серафима, коли я нужен на фронте, коли меня позвали, — виновато отвечал отец.
— Всех оставляю на тебя, дочь, — сказал он на прощание Вере. — Береги их, особенно маманьку. Если оформят мне командирское звание, пришлю вам аттестат. Да и недолго, думаю, продлится это…
Не успели проводить отца, как в августе пришло от него письмо со штемпелем города Горького.
«…Пришлось мне повернуть обратно в тыл, — писал родным военфельдшер Чернов. — Перехватили наш эшелон немецкие «юнкерсы». Пришелся и на мою долю один осколок, пробил мне правую ногу. Кость не задел, но кус мяса вырвал порядочный. Так что лежу на госпитальной койке под чистыми простынями, а рядом у стенки стоят мои верные кони-костыли…»
— Я поеду к нему, маманя, — решительно заявила Вера. — До Горького рукой подать, всего полтыщи километров.
— Нынче пятьсот, что до войны пять тысяч, — вздохнула мать.
Дочь обернулась туда и обратно всего-навсего за четверо суток. Воротилась домой какая-то смурная, задумчивая.
— Ну как там папаня-то наш? — тормошила ее мать.
— Нормально, поправляется. Скоро, может, домой на побывку отпустят. А вот я, маманя, только теперь по-взаправдашнему распознала войну. Понаслушалась беженцев, нагляделась на калек да на раненых, стыдно стало мне, молодой и здоровой, в стороне стоять…
— Чего еще ты, непутевая, надумала? — плаксиво заголосила мать. — Забыла, что тебе отец наказывал?
— Ничего я не забыла. Наташке вон нынче шестнадцатый пошел. Пусть принимает у меня хозяйство, Я в ее годы за коренника волокла.
Не помогли ни слезы, ни уговоры.
— Какая у вас специальность? — задали Вере первый вопрос в военкомате.
— Никакой пока. Но я все могу! — боясь отказа, заторопилась она. — Мне только надо разок показать, я любое дело перейму! Честное слово!
— Хотите на курсы медсестер?
— Ой, только не это, товарищ капитан! Меня от одного вида крови мутить начинает. В любое место посылайте, только не в медицину.
— У нас осталась еще разнарядка в зенитчики? — спросил военком кого-то по телефону. — Есть? Ну хорошо…
Так оказалась красноармеец Чернова заряжающей в расчете зенитной пулеметной установки. Обидно было лишь то, что оставили ее служить за тысячу верст от фронта в корпусном районе противовоздушной обороны города Горького.