Александр Плотников – Суровые галсы (страница 12)

— Да это кошка мяучит! — прислушавшись, рассмеялась Шестопал.

Действительно, со сторожевика донесся отчаянный кошачий вопль.

— Давайте спасем ее, товарищ капитан-лейтенант, — попросила Рухлова. — Живая тварь все-таки…

— Что это еще за фокусы, товарищи краснофлотцы? — повысил голос Чернышев. — Мы с вами на войне, а не на увеселительной прогулке. Мы не имеем права терять время из-за какого-то фашистского кота. Ложимся на прежний курс!

— Да какой он фашистский, нашенский, наверно, с Украины или с Кубани, — вздохнула Рухлова. — Пропадет теперь бедненький…

А вопль становился все безысходнее, поднимаясь почти до человеческого крика.

— Давайте вернемся, товарищ капитан-лейтенант, — со слезами в голосе взмолилась Рухлова.

— Может, и вправду… — неуверенно произнесла Шестопал.

«Тоже мне, сердобольное воинство в юбках», — разозлился Чернышев, не в силах больше выдерживать молящего тона подчиненных.

— Право руль! — скомандовал он. — Подходить будем с подветренного борта. Приготовьте кранцы. Краснофлотец Рухлова, возьмите фонарь и автомат. Пойдете со мной на топляк.

— Есть, товарищ капитан-лейтенант! — обрадован-но воскликнула девушка.

«Заодно помещения осмотрим, — успокаивал себя Чернышев. — Вдруг что-нибудь важное обнаружим».

На палубе немецкого сторожевика темными провалами зияли распахнутые люки, от рубки до самой кормы валялся почерневший мусор, а на гафеле низкой мачты болтались обрывки флага, видимо, впопыхах его забыли спустить.

В капитанской каюте стоял спертый, нежилой дух, посередке валялось грязное постельное белье. Сейфа с документами на месте не оказалось.

Кошку нашли в другом, тоже одноместном помещении — жилье помощника капитана или боцмана. За плотно притворенной дверью на куче хламья мяукало до невозможности отощавшее полосатое существо, ребра его, казалось, просвечивали сквозь кожу. На облезлой шее хомутом болтался шелковый бант.

— Бедняжечка ты моя! — схватила кошку на руки и прижала к груди Рухлова. — Чем же ты тут питалась?

— Крысами, наверное, — предположил Чернышев.

— Но ведь крысы убегают с тонущего корабля!

— Если им есть куда бежать.

Он пытался открыть запертый на замок переборочный шкафчик. После некоторых усилий дверца распахнулась. Внутри на распялках висел черный мундир.

— Унтер-офицерский, — определил командир отряда. — Ага, тут какие-то документы. Вы знаете немецкий?

— Учила в школе.

— Я тоже учил, да не впрок. Ну ладно, пошли обратно, после сообща как-нибудь разберемся.

На «Волгаре» Рухлову с кошкой на руках встречали почти всей командой во главе с командиром.

— Ее надо только напоить, — говорила Чернова, — а есть давать пока нельзя — сдохнет. Жаль, молока у нас нет.

«Девчонки, настоящие девчонки, — глядя на эту колготню, задумчиво покачивал головой командир отряда. — Кукол позабыть не успели, не наплясались вдосталь, а война вырядила их в матросскую робу, лицом к лицу со смертью поставила… Ведь не повези им так прошлый раз, лежать бы всем в братской, вернее, в сестринской могиле…»

— Вот уж не думала, что среди фашистов сентиментальные встречаются, — вернул его к действительности голос Антонины Шестопал. — Кошке шелковый бантик, а советским людям веревочную петлю на шею.

— Все, хватит о кошках, старшина. Выставляйте снова впередсмотрящего, давайте средний ход. Без того полчаса напрасно потеряли.

На подходе к мысу Долгому туманную пелену прорезал слепящий луч сильного прожектора. Чернышев вынул ракетницу и выстрелил в сторону берега зеленую ракету.

— Батарейцы нас обнаружили, — пояснил он командиру катера. — Не спят их наблюдатели, глаза держат на веревочках.

Чуть погодя смутно завиднелась береговая черта.

— Сюда, корешочки, сюда! — услышали призывный крик.

Швартовались к притопленному длинному понтону. Вера Чернова, неловко размахнувшись из-за спины, кинула бросательный, но легкость[3], не достигнув цели, булькнулась в воду.

— Эх ты, раззява в штанах! — ругнулся на берегу кто-то невидимый, добавив еще несколько соленых слов.

Растерявшаяся от такого комплимента пулеметчица запутала весь выуженный из волн тросик. Катер в это время уже коснулся скулой причала.

— Давай сюда швартов! — сказал встречающий.

Чернова протянула ему огон[4] пенькового троса, и теперь только он разглядел, что перед ним женщина.

— Прошу прощения за грубое обращение! — в рифму пропел матрос, закрепляя швартов на книце. — Никак «Волгарь» пожаловал?

— Он самый, — неприветливо буркнула пулеметчица.

— Как ваша фамилия? — спросил балагура сошедший на причал Чернышев.

— Старший краснофлотец Саломатин, — вытянулся перед офицером тот.

— Кто ваш командир?

— Вообще-то инженер-майор Струков, а здесь, на посту, мичман Павлюк.

— Передайте мичману, что капитан-лейтенант Чернышев арестовал вас на трое суток за сквернословие.

— Есть передать… Да вы сами ему скажите, вот он сюда идет…

— Начальник поста наблюдения и связи мичман Павлюк! — взяв руку под козырек фуражки, представился кряжистый, с широченными плечами человек. Он закрыл рот, а кончики его висячих чумацких усов еще продолжали вздрагивать.

— Плохо воспитываете своих людей, мичман, — строго глянул на него командир отряда. — Садят трехэтажным при женщинах.

— Это временно прикомандированный, товарищ капитан-лейтенант, — указал мичман на Саломатина. — Строит нам жилое помещение.

— Когда будете принимать груз?

— Да хоть сейчас, товарищ капитан-лейтенант, уже совсем рассвело. Покличу только артиллеристов.

— Телефон у вас работает?

— Так точно.

— Я позвоню в штаб базы, а вы с командиром катера организуйте выгрузку.

Чернышев по уторенной тропинке перевалил через взлобок, а на берег высыпал весь экипаж «Волгаря».

— Ну что, милок, угодил начальству в силок? — подначила плотника Вера Рухлова. — Может, научишься теперь язык за зубами держать.

— Да куда меня здеся посадят? — беспечно махнул рукой тот. — Разве возьмутся трое да яму для меня отроют и решеткой сверху накроют!

К причалу подвалила группа кто во что одетых моряков. Увидев женщин, они принялись поспешно зашнуровывать ботинки, заправлять форменки под ремни.

— Глянь-ка, Ванька, морские амазонки! — удивленно воскликнул один из них.

— Сам ты настоящий фармазон! — смерила его критическим взглядом Тамара Чесалина. — Штаны-то уже на последней пуговице держатся.

— Взяла бы, матанечка, да поухаживала за простым матросом флота российского. Мы робинзонами живем, без ниток, без иголок. Скоро в дельфиньи шкуры одеваться станем.

— На тебе и китовая не уцелеет, слишком шустрый. Иголку с ниткой я тебе, так уж и быть, подарю, а чинись сам в куточке за бугорочком, там, где можно штаны скинуть.

— Язычок у тебя, блондиночка, что та бритва. Дала бы напрокат, а то мы тут шилом бреемся!

— А еще чего-нибудь не хочешь?

— Тебе, Тома, делать нечего, кроме как языком чесать? — одернула рулевую Антонина Шестопал.

— На то я и Чесалина, — огрызнулась та.