Александр Плеханов – Военная контрразведка НКВД СССР. Тайный фронт войны 1941–1942 (страница 83)

И все же, где тот критерий и можно ли разделить понятия «не умели воевать» или «не хотели воевать», т. е. умение и желание, квалификация и мотивация в такого рода «деятельности», как война, где от человека требуется ежеминутно преодолевать основной для всего живого инстинкт самосохранения? Однако заключение многих следователей НКВД, как правило, сопровождалось стандартному выводу: «проявил слабость в борьбе против захватчиков»[694].

Военным контрразведчикам порой сложно было различить, кто сдался, то есть добровольно перешел на сторону врага, пусть даже в критической обстановке, а кто попал в плен либо будучи в безнадежном состоянии – без оружия, без снарядов и патронов, раненым или контуженным, либо по трагическому стечению других обстоятельств: будучи окруженным и безоружным перед вооруженным врагом. Вообще тут невозможно судить человека за то, что он сдался сам. Ведь психологически его уже подвели к тому, что он должен сдаться, и доказать, сам ли ты это сделал, или тебя подбросило волной от разорвавшейся рядом гранаты и контузило, невозможно, да и не нужно. Ему кричат, чтобы он сдался, обещают хорошую жизнь. И, насмотревшись на смерть товарищей, у него уже произошел психологический надлом, и надо покончить с собой, чтобы не попасть в плен, а в голову приходит мысль: жить, любой ценой жить[695]. Давайте спросим сегодняшнего читателя: как бы каждый из нас повел себя в этой чрезвычайной ситуации? Ведь можно прожить долгую жизнь, так и не узнав, кто ты – подлец или герой. И все потому, что «жизнь не складывалась, не посылала испытаний, которые загнали бы тебя в ситуацию, из которой только два выхода – сделать Добро или Зло»[696].

Особое беспокойство у ОО НКВД вызывали случаи массового бегства с поля боя и групповые переходы военнослужащих на сторону противника. Официальная советская историческая наука долго игнорировала очевидный и бесспорный факт беспримерного массового дезертирства, массовой сдачи в плен и перехода на сторону врага, искала и находила все новые и новые «причины поражения Красной армии». Но действительность такова, что в начале войны отдельные группы бойцов отрывались от своих подразделений, сами снимались с позиции и отправлялись в тыл. По сообщениям ОО Ленинградского, Северо-Западного, Западного, Карельского, Юго-Западного и Южного фронтов, в частях Красной армии имели место случаи групповых переходов военнослужащих на сторону противника и даже братание с немецкими военнослужащими на Волховском фронте. Массовое дезертирство было характерно в национальных частях Прибалтики. По неполным данным, на 4 декабря на всех фронтах было совершено 102 групповых перехода с общим количеством 1944 военнослужащих. По данным ОО НКВД Южного фронта, только в сентябре 1941 г. изменили Родине – сдалось в плен противнику 1470 человек[697].

Член ВКП (б) Н. Богданов направил письмо на имя И.В. Сталина, в котором указал, что «был на передовой позиции с августа 1941 г. не просто как военнослужащий, но и как писатель, как психолог, как научный работник, изучающий происходящее. Я видел массу примеров героизма, но я видел то, что целыми взводами, ротами переходили на сторону немцев, сдавались в плен с вооружением безо всяких «внешних» на то причин. Раз не было внешних, значит, были внутренние…»[698]. В своих воспоминаниях командир разведгруппы 56-го танкового корпуса вермахта Г.Н. Чавчавадзе отмечал: «В ночь на 22 июня танки перешли границу и двинулись по дорогам Литвы в направлении Двинска. Сижу, высунув голову в люк, и вижу – вдоль нашей колоссальнейшей колонны, проходящей прямо по дороге без единого выстрела на Восток, навстречу идут в строю с оружием красноармейцы. Проходят. Я не удержался и кричу: «Здорово, ребята!» Первая реакция на мои слова: «Где в плен сдаваться?». Это шла колонна советских военнопленных. Сами шли без немецкой охраны. Причем с оружием…»[699].

Россия в своей тысячелетней истории не знала такого массового дезертирства и предательства – солдат, офицеров, генералов (в 1941 г. – красноармейцев, командиров и генералов). Ни в Русско-японской (1904–1905), ни в Первой мировой (1914–1918) войнах не было ничего подобного. Да и отношение к попавшим в плен в Русской Императорской армии было иное: пребывание в плену не считалось воинским преступлением, к пленным относились как к страдальцам, им сохраняли чины, награды, денежное довольствие, плен засчитывался в стаж службы. А 7 июня 1906 г. император Николай II принял следующее решение: «Время нахождения нижних чинов в плену в минувшую войну с Японией считать за действительную службу»[700].

Массовое пленение и дезертирство являлись основной составляющей безвозвратных потерь Красной армии 1941 г. Даже у финнов в плену оказались 64 188 советских солдат[701]. За исключением северного фланга войны (Северный и Северо-Западный фронты) число пленных и пропавших без вести в 7-10 раз превосходило число убитых[702].

Военные контрразведчики отмечали характерные особенности действий различных групп дезертиров. Так, рядовые солдаты, дезертировавшие без документов, пробирались в тыл глухими проселочными дорогами, обходя посты заградительных отрядов. Лица же начальствующего состава, дезертировавшие из частей, обычно пытались открыто пользоваться транспортом, изображая командированных по спецзаданиям. У этого вида дезертиров, как правило, были поддельные командировочные предписания, продовольственные аттестаты и чистые бланки с печатями. УОО фронтов обратило внимание на значительное количество военнослужащих, отстававших от своих частей. Проверка выявила частые случаи умышленного отставания. Еще в годы Первой мировой войны в русской армии стал широко известен этот весьма примитивный, но трудно поддающийся выявлению в боевых условиях способ дезертирства. Военнослужащие (как правило, нижние чины) умышленно отставали от своих частей, следовавших на фронт, а затем являлись к местному воинскому начальству, которое, чтобы побыстрее избавиться от неорганизованных одиночек, спешно направляло их в ближайшую тыловую часть, где они прочно закреплялись. «Опыт» Первой мировой пригодился некоторым и во Вторую мировую. Случалось и так, что вооруженные дезертиры создавали банды, занимавшиеся грабежом в прифронтовой зоне. Военной контрразведке приходилось вести борьбу и с этим злом. ОО периодически высылали оперативные группы в места наиболее вероятного «оседания» дезертиров для поимки или уничтожения бандитов.

Расстрелы дезертиров, паникеров и трусов «заставили» последних искать другие формы уклонения от службы. Частым это был подлог документов, который заключался в представлении чужого документа вместо своего, в подделке подлинного документа или в изготовлении поддельного, имевшего внешнее сходство с настоящим. Аналогичный результат достигался сообщением заведомо ложных сведений, в силу чего могло последовать полное или временное освобождение от несения службы. Некоторые военнослужащие уклонялись путем симуляции, выражавшейся в заявлении о мнимой болезни, физических дефектах или психических расстройствах и в искусственном ухудшении или обострении действительно существующей болезни: курили чай и хмель, впрыскивали керосин под кожу и др.

Под причинением себе какого-либо телесного повреждения понимались всевозможные виды расстройства здоровья или увечья, повлекшие за собой постоянное или временное освобождение от воинской службы. Был выявлен и такой вид членовредительства: при ураганном пулеметном огне противника красноармеец сам зарывался в землю, поднимал руку и держал пока ее не прострелят. Некоторые военнослужащие «изобрели» и такой способ: во время артиллерийского налета, под грохот разрывов снарядов бросали в какой-нибудь деревянный сарайчик ручную гранату, а затем из его стен выковыривали ее осколки, после этого из автоматного патрона вынимали и выбрасывали пулю, отсыпали половину пороха и вместо пули вставляли подходящего размера осколок. А дальше – дело техники. В очередной артналет из этого автомата выстреливали в какое-нибудь мягкое место и получали «легкое ранение», а значит, направление с переднего края в госпиталь[703].

В Красной армии появились так называемые леворучники и праворучники. К.К. Рокоссовский писал: «К великому прискорбью, о чем я не имею права умалчивать, встречалось немало фактов проявления военнослужащими трусости, паникерства, дезертирства и членовредительства с целью уклониться от боя. Вначале появились так называемые леворучники, простреливавшие себе ладонь левой руки или отстреливавшие себе ладонь левой руки, или отстреливавшие на ней несколько пальцев. Когда на это обратили внимание, то стали появляться праворучники, проделывавшие то же самое, но уже с правой рукой. Случалось членовредительство по сговору: двое взаимно простреливали друг другу руки»[704].

Сотрудники ОО НКВД Северо-Западного фронта главной причиной дезертирства и измены Родине считали «нежелание служить в Красной армии из-за трусости»[705]. На наш взгляд, это все же не причина, а следствие. Ближе к истине В.В. Блинова и Р.Р. Хисамутдинова, которые в первую очередь отмечают, что данные преступления связаны с личными моральными, психологическими и боевыми качествами отдельных военнослужащих, их неподготовленностью к преодолению тягот воинской службы[706].