Александр Плеханов – Военная контрразведка НКВД СССР. Тайный фронт войны 1941–1942 (страница 47)

Уже после войны, 8 февраля 1948 г., И. Серов направил письмо (по существу донос) на имя И. Сталина, в котором попытался извалять в грязи своего соперника: «…Этой запиской я хочу рассказать несколько полнее, что из себя представляет Абакумов… Когда немцы подошли к Ленинграду и там создалось тяжелое положение, то ведь не кто иной, как всезнающий Абакумов распространял слухи, что «Жданов в Ленинграде растерялся, боится там оставаться, что Ворошилов не сумел организовать оборону, а вот приехал Жуков и все дело повернул, теперь Ленинград не сдадут». Пусть Абакумов расскажет в ЦК про свое трусливое поведение в тяжелое время войны, когда немцы находились под Москвой. Он ходил, как мокрая курица, охал и вздыхал, что с ним будет, а делом не занимался. Его трусость была воспринята и подчиненными аппарата… Пусть Абакумов расскажет, как он в тяжелые дни войны ходил по городу, выбирал девушек легкого поведения и водил их в гостиницу «Москва»[397].

Это письмо не делает чести боевому генералу, тем более это было сделано после ареста Абакумова. Два руководителя были зам. наркома внутренних дел, и от их служебных отношений зависели правильность принимаемых решений, поведение ближайшего окружения и судьба тысяч и тысяч подчиненных.

В годы Великой Отечественной войны встречавшиеся трудности и сложности во взаимоотношениях сотрудников ОО НКВД с командным и политическим составом все же не были правилом, а являлись исключением. Руководство ОО НКВД постоянно нацеливало свои отделы и службы на тесное взаимодействие военных контрразведчиков с сотрудниками других структур. Об этом свидетельствует и служебная записка от 3 сентября 1941 г. нач. ОО НКВД Закавказского военного округа Рухадзе зам. нач. УОО НКВД СССР Мильшейну[398]. В сложной работе полное взаимопонимание и всемерная поддержка были характерными для тех лет, что являлось залогом успехов в борьбе со спецслужбами противника.

В начале войны в воспитательной работе не только в органах и войсках НКВД, но и в Красной армии превалировал обвинительный уклон и порой применялись крайние неадекватные меры. Воспитание подменялось наказаниями или угрозой их применения. В общем-то, очевидно подтверждалось правило: всякий раз низкую результативность воспитательной и профилактической работы командиры и политработники старались компенсировать карательными мерами, тем более для этого высшими органами власти и управления создавалась необходимая правовая основа. Целью же повседневной и ежечасной деятельности контрразведки являлось в максимально короткий срок воздействовать на сознание растерявшихся, но еще не совершивших губительного поступка людей, а для совершившего преступление – неизбежность и гласность сурового наказания[399].

Среди этих мер, пожалуй, самой отвратительной была угроза отправки на фронт. Как будто бы это не было священной обязанностью каждого гражданина защищать Родину от врага. Этого, конечно, не понимали некоторые руководители, предупреждавшие своих подчиненных о том, что если они будут плохо работать, то их разжалуют и направят на фронт.

В некоторых случаях была проявлена неоправданная жестокость. Так, на основании приказа НКВД № 080 в войсках НКВД была развернута кампания, в ходе которой наряду с явными виновниками, наживавшимися в трудные для страны дни и думавшими только о себе, были и военнослужащие, к которым применялись не вполне адекватные меры воздействия.

Всего же за март-май 1942 г. за нарушение приказа НКВД СССР № 080 в войсках НКВД было наказано 343 человека, из них 279 привлечены к уголовной ответственности[400]. В Центр от руководителей ОО фронтов шла информация о подмене воспитательной работы и в частях Красной армии. Там были случаи инсценировки расстрелов. В докладной записке нач. ОО НКВД Ленинградского фронта комиссара ГБ 3-го ранга Куприна от 17 декабря 1941 г. на имя Абакумова говорилось о том, что данная мера была применена к красноармейцам в 62 сп 10 сд[401]. В спецсообщении от 17 октября 1941 г. нач. ОО НКВД Западного фронта комиссара ГБ 3-го ранга Белянова начальнику УОО НКВД СССР Абакумову говорилось о недочетах в политико-воспитательной работе в частях 43 армии[402]. Факты подмены воспитательной работы репрессиями были отмечены и в спецсообщении от 24 октября 1941 г. нач. ОО НКВД Карельского фронта ст. майора ГБ Гладкова зам. наркома Абакумову[403].

Политическое руководство страны и командование фронтов было встревожено создавшимся положением. После письма комиссара Гаенко Сталин приказал принять необходимые меры для улучшения воспитательной работы. 4 октября 1941 г. был издан приказ № 0391 «О фактах подмены воспитательной работы в Красной армии репрессиями»[404]. 12 декабря 1941 г. маршал Тимошенко в приказе войскам Юго-Западного фронта № 0029 «О фактах превышения власти, самочинных расстрелах и рукоприкладстве» констатировалось, что не все командиры «приняли к неукоснительному исполнению приказ тов. Сталина и сделали из него практические выводы». Причем самочинные расстрелы «совершались в пьяном состоянии, на виду у красноармейских масс и местного населения…»[405].

Когда речь идет о воспитательной работе с личным составом армии, флота и органов безопасности в 1941–1942 гг., то следует вести речь и о воспитание ненависти не только к солдатам и офицерам вермахта и спецслужб Германии. Но она фактически стала воспитанием негативного отношения ко всему немецкому народу.

В канун Великой Отечественной войны в стране не был сформирован образ смертельного врага, коим являлась нацистская Германия. Чего греха таить, поначалу многие командиры-красноармейцы попадали в окружение, проигрывали сражение, сдавались в плен, не думали, а порой просто не знали о зверином обличии нацизма. Позже иллюзия, что «немецкий пролетариат не может идти войной против пролетариата страны Советов», пропала[406]. Особых усилий для воспитания негативного отношения к немцам не требовалось со стороны политорганов. И Сталин был совершенно прав, заявив: «Глупая политика Гитлера превратила народы СССР в заклятых врагов нынешней Германии»[407]. Был прав и А.С. Щербаков, выступая 29 сентября 1941 г. на собрании актива Московской организации ВКП (б) «О состоянии партийно-политической работы в Московской организации ВКП (б): «Надо еще больше воспитывать в народе лютую ненависть к врагу, поднимать народный гнев против фашистских бандитов и мародеров»[408]. А вот Й. Геббельс был совершенно не прав, утверждая: «Советские солдаты полны адской ненависти ко всему немецкому, что надо считать результатом изощренной большевистской пропаганды»[409]. Несколько позднее, 1 марта 1945 г. он же отмечал, что в беседе с ним А.А. Власов заявил ему, что «у большевизма в русском народе до начала войны было сравнительно мало сознательных и фанатичных приверженцев, однако Сталину удалось при нашем продвижении по советской территории сделать войну против нас священным патриотическим делом, что имело решающее значение»[410].

Такое отношение к немцам в большей мере не было итогом пропаганды коммунистов. Немцы заведомо выбросили за борт ограничения, налагаемые международным правом. Так, в приказе фельдмаршала Кейтеля от 23 июля 1941 года указывалось, что всякое сопротивление будет караться не путем судебного преследования виновных, а путем создания такой системы террора со стороны вооруженных сил, которая будет достаточна для того, чтобы искоренять у населения всякое намерение сопротивляться. От соответствующих командиров приказ требовал применения драконовских мер.

Нацисты сознательно шли на нарушение международного права, решительно насаждая насилие, обман и провокации, поощряя массовые убийства мирного населения. И секретные службы, на которые возлагалась организация «тотального шпионажа» в самых его чудовищных проявлениях, не случайно спустя пять лет были признаны преступными.

Фронтовики говорили: «…Мы озверели, насмотревшись на все, что творили фашисты, да иначе и не могло быть. Все мы поняли, что имеем дело не с людьми, а с какими-то осатаневшими от крови собачьими выродками. Оказалось, что немцы с такой же тщательностью, с какой они делали станки и машины, теперь убивают, насилуют и казнят наших людей»[411].

Мы до сих пор хорошо помним стихи К. Симонова, слова И. Эренбурга. Последний писал: «Добрым был русский народ. Это всякий знает. Умел он жалеть, умел снисходить. Немцы совершили чудо: выжгли они из русского сердца жалость, родили смертную ненависть. Старики и те хотят одного: «Всех их перебить»[412].

К. Симонов, обращаясь к фронтовикам, просил их: «Так убей же немца, чтоб он, \ А не ты на земле лежал, \ Не в твоем дому чтобы стон, \ А в его по мертвым стоял. \ Так хотел он, его вина, – \ Пусть горит его дом, а не твой. \ И пускай не твоя жена, \ А его пусть будет вдовой. \ Пусть исплачется не твоя, \ А его родившая мать, \ Не твоя, а его семья \ Понапрасну пусть будет ждать…»[413].

Следовательно, накануне войны в связи с разработкой доктрины наступательной войны была прекращена подготовка кадров, способных организовывать и проводить разведывательно-диверсионные операции в тылу противника. Одновременно в результате политических репрессий накануне войны были расстреляны или оказались в исправительно-трудовых лагерях многие специалисты[414]. Поэтому начавшаяся война потребовала коренной перестройки кадровой работы в органах военной контрразведки, которая была проведена в чрезвычайно сложных условиях. Потребность в квалифицированных кадрах диктовалась многими причинами, и решить эту задачу следовало в кратчайший срок, учитывая возросшее требование к подбору, расстановке и обучению чекистов. К ведению работы в условиях широкомасштабных военных действий сотрудники советских спецслужб не имели достаточной подготовки. Пришедшее в срочном порядке пополнение ОО овладевало военным и оперативным искусством на полях сражений и в борьбе на невидимом фронте. Развернутая сеть учебных заведений, налаженная подготовка и переподготовка оперативных работников давали лишь первичное представление о специфической работе советских и иностранных спецслужб. Но именно в процессе обучения усваивался обобщенный передовой опыт, полученный в борьбе с противником. Весь учебный процесс школ и курсов был максимально спрессованным по времени и содержанию.