Александр Плеханов – Китежское измерение (страница 8)
* * *
Мир населен неудачниками. Никчемными, пустыми, не понимающими своего предназначения людьми. Многим, правда, и понимать нечем и незачем. Человек, лишенный смысла жизни – не человек. Двуногая амеба, организм, ошибочно наделенный плевком мозга, обезьяна, нечаянно заскочившая на более высокую ступеньку эволюции.
Примерно так думал Лёвкин, наблюдая из окна своей «копейки» за пестрой, суетливой, вечно куда-то спешащей московской толпой. Что движет всеми этими людьми? Что заставляет их прыгать в троллейбусы и автобусы, размахивать сумками, оттаптывать друг другу ноги, однотипно и плохо одеваться и говорить на ужасном русском языке, большая часть которого состоит из лагерной «фени» и мата? Почему они приняли эту жизнь, где им уготована роль мусора, так и не постаравшись ничего в ней изменить?
Лёвкин презрительно усмехнулся.
Жалкие муравьи, обменявшее самое дорогое, что у них есть – собственные жизни – на бестолковую, недостойную нормального человека суету.
Какое счастье, что он не такой! Лёвкин на секунду представил себя просыпающимся в шесть утра, по быстрому глотающим отдающий веником чай и прущимся на работу в переполненном вагоне метро, зажатым со всех сторон потною толпой аутсайдеров…
Хотя, если быть до конца объективным, такое с ним тоже было. И подъемы в шесть утра, и давка в метро, и бесконечно длинные рабочие будни, работа за копейки, субботники, партсобрания, безверие и медленное угасание интереса к жизни. Но какой может быть интерес, если нет самой жизни?!
Первой это заметила жена. Женщина взбалмошная и привыкшая постоянно чего-то от Лёвкина требовать. Словно он ей был чего-то должен. Впрочем, это «сокровище» недолго отравляло ему жизнь: после того как прошла влюбленность, а супружеский долг превратился в редкую возню двух абсолютно равнодушных друг к другу тел, хороший, смачный пинок под толстый зад развёл их лучше любого ЗАГСа. Он остался один, свободный и независимый, а она пропала где-то в безвестности. Одиночество лишь отчасти облегчило положение Лёвкина. Тупая, бессмысленная работа, лишающая его времени, по-прежнему не давала вздохнуть полной грудью. А ведь он всегда, с детских лет чувствовал свою особенную суть. Не раз и не два посещало его странное чувство, некое таинственное прозрение – мир ждал от него чего-то большего, чем жалкое прозябание на постылой работе.
Спасло его, как это ни странно звучит, увлечение его детства – маленькие монетки, которые он, будучи еще совсем несмышленым пацаном, собирал в красивую, подаренную бабушкой хохломскую шкатулку. На шкатулке был изображен Иван-царевич, вскинувший руки вслед улетающей Жар-птице. Маленький Боря подолгу любил разглядывать как саму шкатулку, так и ее содержимое – монетки с непонятными словами и гербами неведомых стран. Манящий, волнующий, полный ярких красок мир скрывался в этой шкатулке.
Юность, со всеми ее соблазнами, заботами и новыми увлечениями отодвинула монетки сначала на второй план, а затем они и вовсе исчезли в круговороте повседневности. Исчезли для того, чтобы неожиданно появиться спустя много-много лет…
Нумизматический, впрочем, как и любой другой, рынок был в Москве всегда. Конечно, официально его не было, как и любого другого чуждого социализму явления, но реально он существовал десятилетиями. Власти, со свойственной им привычкой давить всякое проявление свободы, рынок зажимали и третировали, а иногда даже шли на крайние меры, подводя наиболее ярых нумизматов под уголовные статьи. Но запретный плод тем слаще, чем труднее до него добраться.
Вечерами, после работы, Лёвкин не спешил возвращаться в свою пустую квартиру, а садился на троллейбус и, проехав две остановки, оказывался на знаменитой нумизматической толкучке близ Киевского вокзала. Разглядывая монетки и прочие редкости, он чувствовал, как медленно и неотвратимо просыпается в нем его детское увлечение.
Это был совсем другой мир. Гораздо более светлый и обширный, чем тот вакуум, где он прожил последние несколько лет. Люди, толкущиеся вокруг него, разумеется, не все были нумизматами, преданные монеткам и душой и телом; хватало среди них и обычной «фарцы» и «кидал» и прочей неизбежной на любом рынке шушеры, но это не смущало Лёвкина. Он принимал любые условия игры именно потому, что стремился в эту игру играть.
Пути назад не было. Он понял это не скоро, но понял с каким-то странным облегчением. Всё ещё посещая свою осточертевшую до зубовного скрежета работу, он все больше и больше отдалялся от нее, постоянно, мыслями, душой, пребывая там, на крошечном клочке асфальта, зажатом с одной стороны гранитным берегом Москва-реки, а с другой, таким же гранитным боком хмурой сталинской многоэтажки…
А потом, на несколько лет, этот пятачок асфальта стал его основным местом работы. Увлечение, как того и следовало ожидать, переросло в бизнес. Знакомства – в прочные деловые связи и, в результате Лёвкин стал тем, кем стал. И теперешнее его положение лишь подтверждало то, что он всегда знал и во что, сначала смутно, а затем и всерьез поверил – он другой. Он не бессловесный рабочий муравей, он понимает смысл жизни и у него есть в этой жизни цель. И почти сбывшаяся мечта…
Громоздкая корма «мерседеса» замерла прямо перед облупленным носом его «копейки». «BRABUS» прочитал Лёвкин еле заметную, но много говорящую, надпись на крышке багажника. «Надо же!» приятно удивился он: люди, раньше стоявшие с ним бок о бок на пятачке, разъезжают теперь на таких вот машинах. Простой, не тюнинговый, «мерседес» они уже и за машину не считают.
Не спеша выйдя из своей «копейки» он уверенно потянул на себя плавно распахнувшуюся дверцу и погрузился в царство дорогого дерева и пряно пахнущей кожи. Там его уже ждали…
* * *
– Смотри, – Соломатин веером разложил перед Потаповым пачку долларов – Процесс пошел!
– Надо же, – улыбнулся Потапов, – не обманул твой Лёвкин.
– Что он, дурак что ли нас обманывать?! Он же озолотится теперь.
– Думаешь, эта фитюлька больше стоит?
– Раза в два, как минимум. Иначе, стал бы он с нами связываться.
– Может, мы дешево отдали? – неуверенно предположил Потапов.
– Может и дешево, – согласился Соломатин. – Но, с другой стороны, в Лёвкине я уверен, он человек проверенный, поэтому лучше работать с ним. С ним, понимаешь, спокойнее.
– Он готов еще брать?
– Готов.
– Много?
– Говорит, что готов забрать всё.
– Как?! – перепугался Потапов. – Ты, что, все ему рассказал?
– Нет, конечно, – Соломатин нервно хохотнул. – Даже если и рассказал бы, он все равно не поверит. Да и не хочу я заранее ничего обещать. Вдруг мы не нароем ничего?
– Нароем.
– Тогда надо начинать. Пока деньги дают.
– Без проблем, – Потапов достал сигарету и закурил. – С дедом я все утряс, так что, я, в принципе, готов хоть завтра.
– Готов-то ты готов, но не все так просто, – Соломатин понизил голос. – Я тут подумал… вдвоем, понимаешь, как-то… несолидно. Дело серьезное, даже очень серьезное, а нас только двое. Если кто пронюхает, зароют нас с тобой в шесть секунд. Надо нам ещё кого-нибудь, для прикрытия. Желательно из наших.
– Из твоей бригады, что-ли?
– Да нет, – отмахнулся Соломатин. – Там народ гнилой, они и за меньшее продадут. Я имею в виду кого-нибудь из афганцев. И желательно из тех, кто еще служит.
– Кто еще служит? – удивился Потапов.
– Ну конечно!
– Почему?
– А потому, что у них, наверняка, стволы найдутся. Сам понимаешь, лезть в такое дело и не иметь ничего за душой…
– А кто из наших еще служит?
Соломатин некоторое время задумчиво смотрел в потолок.
– Чернов и Ковалёв.
– Господи, я их сто лет уже не видел. Думаешь, они подойдут?
– Подойдут. Они мужики проверенные. Да ты и сам знаешь.
– Делиться с ними придется.
– Лучше с ними, чем с воронами, – философски изрек Соломатин.
– А где они сейчас?
– Под Серпуховом.
– Так близко?
– Ну, в общем, недалеко.
– Тогда, поехали! – Потапов решительно встал со стула и привычно поморщился от тупого покалывания под коленом.
– Прямо сейчас?
– А чего ждать? Второго пришествия?!
– На «козле»?
– Нет, на моем «мерсе»!
– Поехали, – после секундного раздумья согласился Соломатин. – Только он ломается.
– На то он и козел, чтобы ломаться
* * *
Года два назад Соломатин решил купить машину.
«Гробиле», как и любому другому, кто обрабатывает землю, нужна машина. Неприхотливая, рабочая лошадь. На которой можно и пахать, и возить все что угодно и куда угодно. Иначе никакой толковой работы не получится.
В идеале он мечтал приобрести пикап; настоящий, полноприводный американский пикап, какой-нибудь «форд» или «шевроле», на которых в Америке разъезжают все кому не лень – от простых фермеров до голливудских кинозвезд.
Пикап был удобной и практичной машиной. В него можно положить громоздкий миноискатель, лопаты, пилы: в общем, всё то барахло, без которого невозможно обойтись и которое раньше всегда приходилось таскать на себе. Кузов пикапа можно засыпать картошкой и, по несколько недель сидя в новгородских и псковских лесах, не думать о еде. В эту же картошку можно спрятать и оружие и весь добытый «материал». К тому же американские пикапы обычно являлись упрощенным вариантом джипов, следовательно имели хорошую проходимость и прочную, рамную конструкцию.
Но у всех них был один недостаток – слишком броская внешность и высокая цена. Американский пикап посреди псковского леса смотрелся бы также, как, например, НЛО и привлекал бы ненужное внимание. А внимание, тем более не нужное, категорически противопоказано любому «гробиле», чья работа любит тишину и относительное одиночество.