Александр «Писатель» Савицкий – Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том II (страница 13)

Больше всего мерзли колени, потому что находились в постоянном напряжении от неудобного положения тела. Наколенники частично спасали суставы, но как только мы приехали и стали спешиваться, я не удержался, упал на карачки и не смог разогнуть ноги. Пацаны помогли мне подняться, подхватив меня под мышки.

Не успели мы толком осмотреться по сторонам, как к нам подошел, как я понял, командир и двинул речь, из которой я запомнил фразу: «Пацаны, включайте голову!» Он произнес ее раз десять за двадцать минут своего выступления. Второе, что я запомнил, было название места, куда нас повезут – Опытное.

Не давая опомниться, нас посадили в апокалиптического вида пикап и повезли дальше. Все происходило быстро и без проволочек. Я словно погрузился в кино про войну времен начала Второй Мировой, когда солдат прямо с парада кидали в бой. Мы быстро ехали, в спешке и темноте выгружались из машины, потом бежали трусцой и рысью по разбитой дороге, перелезали через препятствия и по команде провожатого замирали на время, чтобы опять стартануть и продолжить наш марафон. «Не зря нас гоняли в лагере! – с ностальгией о нем подумал я. – Война – это бег на короткие и длинные дистанции, в конце которых можно будет пострелять». Вокруг как в калейдоскопе мелькали лица, закрытые балаклавами или заросшие щетиной и нечесаными бородами. Они называли свои позывные, но эти военные погремухи были столь необычны, что мозг отказывался запоминать их с первого раза.

Дальше началась игра «Сталкер». Нас завели в какой-то подвал под торговым центром, где напоили чаем и дали немного передохнуть.

– Привет, пацаны! – поприветствовал нас крепкий боец. – Я – Шумиха. Как настроение?

– Нормальное, – ответил я, едва отдышавшись.

Шумиха расспросил нас, откуда мы и как попали в ЧВК, взял у нас сигарету и с удовольствием закурил.

– Я хотел спросить… – нерешительно начал я, боясь показаться глупым.

– Давай, – кивнул он.

– А толк есть от боковых пластин в бронике?

– Как сказать… – ухмыльнулся он, выпуская дым. – Кто их не носит, либо психи-одиночки, либо полные долбаебы!

Мы покурили с ним еще немного, поблагодарили за содержательную беседу и стали готовиться к выходу.

– Следим за небом. Если увидите птичку, сообщайте всем! – проинструктировал нас провожатый, позывной которого я плохо расслышал, а переспрашивать было неудобно. – Скорость должна быть максимальной. Кругом снайпера.

С промежутками в пять метров мы выскочили из подвала и понеслись по кирпичам, кускам чего-то, что было частью мирной жизни и быта. Справа стоял скелет утлого дома, который создавал иллюзию прикрытия. Моя радость смешалась с тревогой, и я физически почувствовал, как заколотилось сердце. «Пока вроде ничего страшного», – подумал я, но инстинктивно уже понимал, что игрушки закончились и здесь опасно. Быстро перебирая ногами, я стал смотреть вниз, чтобы не споткнуться и не упасть. На глаза попался разбитый телевизор и разбросанные столовые приборы. Дальше разорванная книга и вещи. Кирпич сменился землей с пожухлой травой, потом небольшой канавой, заваленной мусором. Перебежав дорогу, мы забежали во двор с поваленным забором из рабицы и заскочили в дом. Больше всего меня удивил запах – странная смесь гари и сырой земли, въедавшаяся в ноздри. В доме было пусто и тихо. Только по шелесту нашей формы, бряцанью амуниции и дыханию можно было понять, что это жилое помещение. Подождав, пока подтянутся остальные, мы по команде, с такими же интервалами, двинулись дальше к видневшейся впереди громаде дома.

Дом был квадратным, с темными провалами окон на сером фоне. Он показался мне многоглазым пауком, который ждал свои жертвы в атмосфере фильма «Война миров». В одном из окон трепыхалась занавеска, оставшаяся еще с тех времен, когда она была символом уюта и спокойной жизни. Я слышал, как где-то впереди глухо бухали мины вперемешку с короткими и длинными очередями автоматов. Звуки войны передавались телу и делали его пружинистым и гибким. Всякий раз, когда впереди раздавались звуки, сердце сжималось, и становилось немного не по себе. В частном секторе, по которому мы бежали, все было искорежено и разбито. «Война – это разрушение и хаос, завораживающий своей силой. Все, что строилось десятилетиями, разрушено за пару месяцев боев», – подумал я, увидев разбитую машину с открытым капотом и развороченным двигателем. Перебежав еще одну дорогу, я вместе с остальными прилип к стене частного дома, добрался до его угла и встал, ожидая команды провожающего.

– Бежишь прямо к дому, не останавливаясь. Там тебя встретят, – быстро проговорил провожатый и хлопнул меня по плечу. – Пошел!

Несмотря на адреналин и тревогу, я ловил себя на мысли, что рад. Не в смысле как раньше: «Ура! Я на войне!» Мысль была другой: «Ты же хотел. Хотел попасть сюда, и вот ты здесь». Я попал на войну, и через эти вещи, разбросанные на земле, через эти разрушенные дома, через этот запах и звуки боя, она вошла в меня и поглотила без остатка. Война стала воздухом, который я вдыхал, и звуками, которые заставляли обостриться мой слух. Сначала она была снаружи, а теперь она проникла под кожу и наполнила меня собой. А вместе с ней внутри появилось что-то новое и незнакомое, к чему еще нужно было привыкнуть. Внутри родился новый я.

До школы было метров сто по прямой. Дыхалки, под тяжестью груза, который на нас навалили при выходе, хватило метров на семьдесят. Остальные тридцать я пробежал на адреналине, волевых усилиях и страхе. «Война – это преодоление!» – подбадривал я себя, чувствуя, как горячий пот течет по всему телу.

В школе нас встретил Тельник и, узнав, что мы все новички, и никто из нас не был в боях, оставил в группе прикрытия.

– Пацаны, ваша задача оборудовать себе удобные позиции в подвале, благоустроить их и прикрывать наши наступающие группы.

– А когда мы штурмовать будем? – спросил наш гранатометчик Мутус.

– Штурмовать… – с грустью повторил Тельник. – Успеете еще. Вы пока тут поживите, присмотритесь, а штурмовать всегда успеете.

В этот момент в школу прилетело что-то тяжелое, и от неожиданности мы присели. С потолка посыпалось. Тельник аккуратно отряхнул с плеча Мутуса красную кирпичную пыль, развернулся и молча пошел к выходу из подвала.

Нас стали интенсивно привлекать к обустройству первого этажа школы, который окнами выходил на детский садик и поля между Иванградом и Опытным. Это было огромное открытое пространство, перерытое параллельно школе окопами. Начинаясь от самой крайней в Опытном пятиэтажки, откуда хохлы и заходили в них, они терялись где-то на краю обрыва, дальше которого простирался распадок с почти пересохшей рекой Бахмуткой. Единственным строением в этих полях был небольшой домик, стоявший ближе к пятиэтажкам.

В школе находилось около сорока человек, которые постоянно менялись на фишках, расставленных по всему зданию. Кроме этого, постоянно приходили группы подноса БК и эвакуации. Среди них было много взрослых и повидавших жизнь мужиков и кашников, которые отдыхали и ели вместе с нами.

Несколько дней мы укрепляли и баррикадировали окна на первом этаже с северной стороны школы. Заделав их подручными средствами и разместив там огневые точки, под руководством более опытных товарищей мы натаскали туда много заряженных магазинов и морковок для РПГ. Быт был налажен: появились сколоченные нары для отдыха, была установлена печка, чтобы можно было греться и готовить пищу. Но из-за постоянных обстрелов со стороны противника, в подвале стояла пыльная завеса, от которой не спасала даже балаклава. Дышать было трудно, и каждый из нас постоянно отхаркивался черными от пыли комками грязи.

– А ты под балаклаву мокрые салфетки подкладывай. Они вроде фильтра сработают, – посоветовал мне веселый кашник с позывным Федот.

– О! – удивился я, казалось бы, банальной вещи, до которой не додумался сам. – Откуда ты такие штуки знаешь?

– Так у меня отсиженных больше, чем тебе лет. А книг прочитано столько, что на две центральные библиотеки имени Владимира Ильича Ленина хватит. А в ней собрано сорок семь миллионов книг! – поднял вверх указательный палец Федот и усмехнулся. – Слыхал про такую?

– А еще есть фишки какие-то?

– Эх… Ебушки-воробушки. Напомнил ты мне меня, когда сам я был как лох непуганый. Мозгов с гулькин хуй, а гулька вот такой, – показал мне Федот указательный палец. – Если вынуть, то и на головку намазать не хватит.

– Вот ты складно чешешь! – заржал я.

– И вот попал я первый раз на КПЗ, – присвистнул Федот. – Закрыли по подозрению, но я там как свидетель должен был пойти. В общем, мусора прикрыли, чтобы дристанул малехо и раскололся, – махнул он рукой. – И вот, запускают меня в камеру… А перед этим опера такую штуку разыгрывают. Один второго спрашивает: «Куда его?» А тот морду надул, шнифтами забегал: «Места-то совсем нет… Давай его к этому людоеду. Ночь переночует, а как освободится что-то – переведем». – Я аж выше на полвершка стал и на измену выпал. Ну, думаю: «Все! Сожрет меня эта пиранья, а мой лепень вместо салфетки ему будет», – лицо Федота сморщилось, и в уголках его глаз разошлись морщинки. – Ну и заводят меня в эту хату. Я-то, конечно, от старших товарищей наслушался уже, про игры всякие, но знал, что это все на малолетке канает, а на взросляке, там беспредела нет. Стал у тормозов, руки в карманах. Поздоровался по-человечески. А он сидит на шконке, что-то мастырит там. Говорит: «Не бзди, малой. Проходи, садись. Первый день в тюряжке всегда самый паршивый. Даже если три раза сидел», – Федот достал сигарету и ловко прикурил ее, спрятав огонь в кулаке. – В общем, нормальным мужиком показался. У меня сигарета притырена была с собой, а огня не было. Он полез куда-то, достал фольгу с батарейкой: «Давай, – говорит, – я тебе фокус-покус покажу?» Замкнул плюс с плюсом, и вуаля! Огонь. «Учись, студент, – говорит, – без огня тут, как без яиц. Ничего не сваришь, не прикуришь, не согреешь. Батя твой научил бы, если б сам сидел. Правильный зек и вату закатать может. Ну, это уже на крайняк…»