Александр Петляков – Тень, идущая следом (страница 2)

* * *

Перрон бьёт в лицо запахом мазута, жареных семечек и чего-то кислого, будто где-то рядом опрокинули бочку. Толпа густая, плотная, движется рывками — челноки волокут клетчатые сумки, те самые, из которых торчат край одеяла или горлышко банки, сумки размером с них самих, и от этого люди кажутся сплюснутыми, вросшими в свою ношу. Кто-то толкает меня в плечо, не извиняется, бежит дальше. Зазывалы кричат из-за оцепления — «такси, недорого», «довезу куда надо», — и в этом «куда надо» слышится не маршрут, а вопрос без ответа.

Я стою минуту, привыкаю к шуму так, как привыкаешь к новой воде — сперва холодно, потом терпимо. За плечом баул, в кармане документы об отставке, в голове — тишина, будто из неё вынули один звук, и она теперь звенит на его месте. У выхода с площади — ларёк, железная коробка с решёткой в полстекла, за решёткой женщина в трёх кофтах, отсчитывает сдачу. Сигареты продаются не пачками — по одной, вынимает из блока и подаёт через щель, как патрон в подсумок. Рядом водка без акцизной марки, этикетка косо приклеена, будто клеили на ходу, в подсобке, вчера ночью. Очередь короткая, но плотная и совсем без разговоров — люди берут своё, суют деньги, уходят, не оглядываясь, словно сама очередь — вещь постыдная, и чем быстрее из неё выйдешь, тем меньше видел тебя город.

Дальше по улице — вывеска, красные буквы «ВИДЕОСАЛОН», и одна буква, «О», мигает через раз. Под вывеской, привалившись к косяку, трое. Кожаные куртки, надетые явно не по погоде, скорее по уставу какому-то своему; спортивные штаны с тремя полосками, кроссовки белые, слишком белые для этого асфальта. Стоят и ничего не делают — вот что странно. Не курят все разом, не разговаривают, просто стоят, и вокруг них на добрых три метра пусто, как будто у тротуара образовалась яма, а люди огибают её не глядя вниз, привычно, зная, что там.

Я смотрю на них ровно столько, сколько нужно, чтобы не смотреть слишком долго — старая рефлекторная работа, которую тело делает само, без моего участия. Средний повыше меня будет, но плечи узкие, качается на пятках — этот только на вид, силы в нём с гулькин нос, зато у левого, того что помельче, стойка другая, ноги пружинят, руки не болтаются, а держатся близко к телу, привычка человека, которого били и который сам бил. У третьего под курткой справа что-то оттягивает ткань, не бумажник, точно.

Я иду дальше, не сбавляя шаг, не прибавляя, точно так, как учили ходить мимо потенциального контакта — без демонстрации, что заметил, и без демонстрации, что не заметил. Вот это и есть первая странность, думаю я, обходя лужу возле бордюра. На флоте, в части, на любом рубеже — всегда знаешь, где кончается своя территория и начинается чужая. Колючка, посты, полоса вспаханной земли для следов, банальный шлагбаум — но линия есть, её видно, её можно пройти пальцем по карте. Здесь линии нет. Вот ларёк с водкой без акциза — чья территория? Вот три человека у сломанной вывески — тоже чья-то. А между ними — метров сто асфальта, разбитого, в колдобинах, и непонятно, чья это земля, ничья, или наоборот, каждого из них одновременно.

Останавливаюсь у перехода, пропускаю «жигуль» без глушителя, тот проезжает, стреляя, как одиночный выстрел, и никто на улице не вздрагивает — только я, по привычке, чуть подбираюсь. Пытаюсь честно, по-военному, разметить эту местность у себя в голове: где рубеж, где тыл, где передовая. Не выходит. Рубеж — там, где стоят трое в коже. Рубеж — там, где ларёк без лицензии. Рубеж — там, где вывеска мигает буквой «О», и там, где она не мигает вовсе, потому что и там, наверное, свой хозяин. Территория не имеет краёв, она вся сплошная, как ряска на пруду, и стоит опустить ногу в любом месте — увязнешь по колено в одном и том же. С кем тут воевать, если фронт нигде не обозначен, а значит — везде.

Я поправляю лямку баула на плече и иду дальше, мимо ларька, мимо троих у видеосалона, чувствуя на спине их взгляды — короткие, оценивающие, вроде того, каким я сам только что смотрел на них. Оценили, не заинтересовались, отвернулись — форма другая, повадка другая, этот, видно, не по нашей части. Их ошибка, но пока не моя забота. Иду и думаю: там, на флоте, я знал, где враг. Здесь враг стоит у стены, курит, ждёт, и пока непонятно, чей он вообще враг — города, порядка, или просто своей же соседней стены через квартал. Дом ещё далеко, а город уже успел сказать мне первое, что хотел сказать: тут не будет линии фронта. Придётся проводить её самому.

Асфальт здесь не ремонтировали, кажется, со времён Брежнева — плиты просели неровно, где-то торчат арматурные усы, где-то яма набрала воды и стоит зеркалом, отражая провода над головой. Я иду по обочине, потому что по тротуару идти труднее: каждые двадцать шагов — трещина шириной в ладонь, и в каждой второй что-то тёмное, то ли грязь, то ли мазут. Экономлю деньги, и на автобус не сажусь, хотя мог бы — просто привычка считать, что осталось в кармане, сильнее привычки экономить время. Время у меня теперь есть, оно моё, целиком, впервые за двадцать лет.

Сзади, со стороны перекрёстка, доносится звук мотора — низкий, ровный, дорогой, не то что дребезжащий «жигулёнок» на переходе. Оборачиваюсь без особого интереса. Чёрный «Мерседес» шестисотый, стёкла чёрные настолько, что в них отражается улица целиком, будто машина едет и одновременно не существует. Катится медленно, будто выбирает, останавливается у ларька метрах в тридцати впереди. Продавщица за стеклом ларька — молодая, в вязаной кофте, накинутой на плечи прямо поверх синего халата — меняется в лице раньше, чем открывается дверь машины. Раньше. Это я замечаю сразу, потому что для этого не нужно быть разведчиком — достаточно смотреть.

Останавливаюсь на секунду, не подходя ближе, руки в карманах бушлата. Из машины выходит один, второй остаётся за рулём. Тот, что вышел, в кожаной куртке нараспашку, идёт вразвалку, не спеша, будто у него всё время мира, и весь его вид говорит: спешить незачем, потому что всё уже решено заранее. Продавщица достаёт из-под прилавка что-то, заворачивает, протягивает через окошко — без слов, без вопросов, будто дело давно налажено и обговаривать нечего. Он берёт пакет, не глядя внутрь, кивает не ей, а как бы воздуху, и идёт обратно к машине. Не моя война. Пока не моя.

Я стою и смотрю, как «Мерседес» отъезжает, как продавщица достаёт сигарету — руки чуть дрожат, — и думаю о том, что на флоте за такое построение, весь личный состав уложил бы лицом в грязь, и не по злобе, а чтобы вбить простую истину: когда рядом чужая сила, ты либо стоишь на своём, либо перестаёшь быть личным составом вообще. У меня в роте за меньшее — за косой взгляд на старшего по званию — краснели уши до вечера. А здесь целая улица, полсотни глаз из окон, из ларьков, из подъездов, видела всё, что я только что видел, и ни один мускул не дрогнул. Никто и не думал сопротивляться. Согласились заранее, задолго до того, как машина въехала на эту улицу в первый раз.

Иду дальше. У следующего перекрёстка, там, где раньше, я помню, стоял регулировщик с полосатой палкой, теперь просто светофор без света — коробка ржавеет на столбе, три потухших глаза. А рядом, у стены дома, стоит участковый, форма мятая, фуражка сдвинута на затылок, и смотрит он куда-то в сторону, в переулок, где ничего интересного нет, кроме мусорных баков. Смотрит слишком старательно, как смотрят люди, которые очень хотят, чтобы их сочли не заметившими ситуации. Прохожу мимо него в паре шагов, он даже не поворачивает головы. Может, правда занят своим переулком. Может, просто знает то же самое, что уже понял я: на этой улице есть порядок, но не его порядок, и лучше не путать одно с другим.

Иду дальше, а глаз сам, без моей воли, раскладывает картинку по полочкам — привычка боевого офицера, которую не выключить приказом.

Вот троица у видеосалона стоит так, чтобы видеть оба конца улицы одновременно, без ротации постов, значит, стоят долго и им нечего бояться со стороны. Вот мужик у пивной палатки кланяется — не в пояс, едва заметно, подбородком — кому-то, кто прошёл мимо в кожаной куртке, и тот даже не глядит в его сторону, принимает поклон как должное, как воздух. Вот баба с сумками переходит на другую сторону улицы, завидев тех же троих у видеосалона, — крюк метров в пятьдесят, только бы не проходить рядом. Никто не отдавал команду строиться. Никто не свистел в свисток, не объявлял построение. Всё сложилось само, без приказа, просто потому что каждый уже знает своё место в этом строю — знает лучше, чем солдат знает своё место в шеренге, потому что солдату можно ослушаться и сесть на губу, а этим ослушаться нельзя вовсе. Хорошая выучка, думаю я, шагая через очередную лужу-зеркало. Только выучили их не мы.

Дом уже виден в конце улицы — пятиэтажка, знакомая с детства, с обшарпанным козырьком над подъездом, — и я иду к нему, стараясь не думать о том, что где-то там, среди этих поклонов и переходов на другую сторону, мне придётся выбирать себе место. Потому что стоять снаружи строя долго не получится. Так не бывает.

Двор встречает меня качелями без сидений и оборванной цепью— обе ржавые, покачиваются от ветра, будто кто-то только что, спрыгнул. Лампа над подъездом разбита давно, осколки так и не подмели, лежат в пыли, поблёскивают. На стене, там, где раньше висел почтовый ящик для всего подъезда, теперь надпись — размашистая, чёрным по штукатурке, три слова из той грамматики, которую я успел выучить за один вечер прогулки по городу. Смысл её понятен без перевода: здесь чужие не ходят, а если ходят — то знают правила.