Александр Пензенский – Улыбки уличных Джоконд (страница 28)
После посещения Зины Константин Павлович, конечно же, отправился на Офицерскую. Там уже ждали Филиппов со Свиридовым, вместе они накинулись на списки корабельных команд. К полудню выяснилось, что из всех трех длинных списков нашлось лишь одно совпадение – матрос Николай Радкевич с «Мстислава Удалого» регулярно ночевал у Макокина ровно в те дни, когда корабль находился в столице. В дни убийств Блюментрост и Герус он тоже отметился у Макокина. Туда же вернулся и после покушения на Клотильду.
Свиридов не обманул насчет возможностей политической полиции – уже к четырем часам дня у них на руках был адрес: доходный дом на Харьковской улице, в двух шагах и от ночлежки на Полтавской, и от всех мест убийств и покушений.
Квартира была на четвертом этаже, последнем. На стук никто не открыл. Маршал настаивал на том, чтобы вскрыть дверь, но Владимир Гаврилович убедил его этого не делать:
– Осмотр пустой квартиры нам мало что даст. А судя по всем приметам, господин этот хитрый и очень осторожный. Может заметить, что с замком что-то не то. И брать его тогда придется на лестнице или улице. А это чревато осложнениями. К чему нам лишний риск? Лучше установим наблюдение за обоими входами, рано или поздно он сюда вернется. И мы его тихо и мирно возьмем в квартире. Если раньше он не объявится у Макокина.
Аргументы были веские, и теперь, вызвавшись в первую очередь наблюдения, Маршал уже четвертый час сидел в кустах у черного хода (выбрал как наиболее перспективный), время от времени поправлял висевший на руке свисток, проверял револьвер да доставал из кармана часы – а других развлечений и не было.
В девять должна была прибыть смена. Константин Павлович снова потянул за цепочку часов, но тут из-за угла дома высунулась голова в фуражке. Отрепьев! Тот оглядел двор, медленным шагом направился к двери. На пороге еще раз оглянулся, достал из кармана нож и только потом взялся за ручку.
Как только за письмоводителем – или матросом? – прикрылась дверь, Константин Павлович выставил вперед руку с револьвером и, стараясь ступать бесшумно, двинулся к парадной, в которой только что скрылся Отрепьев. Сзади угрожающе зарычала собака. Маршал обернулся, но источника рыка не увидел – весь обзор загораживала огромная долгорукая фигура в шляпе с широкими полями, закрывавшими лицо. Он схватил великана за руку, но рукав оказался пустым.
«Опять кошмар!» – подумал Константин Павлович и упал на колени от сильного удара в висок. Мостовая поплыла перед глазами, от чугунной невысокой ограды палисадника на него грустно смотрела, поскуливая, пегая дворняжка. Маршал оттолкнулся рукой от земли, попытался встать, и ему это на удивление легко удалось – кто-то сильно потянул его вверх за шиворот, помогая подняться. Он обернулся, попытался перехватить эту руку, но его отвлекла резкая боль в правом боку. Нужно было посмотреть в лицо этого человека, но глаза было невозможно оторвать от чужой белой руки, сжимающей знакомую рукоять морского ножа. Лезвие было полностью скрыто от взгляда Константина Павловича, но зато очень отчетливо было видно, как по этой белой руке, по манжету сорочки тонкой струйкой, короткими толчками, течет темный вишневый сок.
– Сдохни, жених! – донеслось откуда-то сверху.
Константин Павлович еще раз попытался поднять голову, посмотреть Отрепьеву в глаза, но не мог отвести взгляда от темно-красного ручейка. Последним проблеском угасающего сознания была мысль: надо проснуться, срочно!
Глава 20. Мозг – предмет темный
Было очень холодно. И жестко. Почему-то он лежал на спине, хотя никогда, с самого детства, не умел спать в таком положении. Ложе было крайне неудобным, как будто он вдруг решил расположиться на столе. Сквозь кисельной густоты шум в голове неразборчивым гулом доносились мужские голоса. Константин Павлович открыл глаза, но ничего отчетливого не увидел – только мутный холодный свет. Он попытался сфокусировать взгляд хоть на чем-то осязаемом – и высмотрел переплетающиеся тонкие ворсистые линии. Он был укрыт с головой какой-то тканью, возможно, простыней. И это тоже было странным – он никогда так не прятался под одеяло, разве что в детстве, когда няня по его же просьбе рассказывала страшные истории про колдунов и русалок. Константин Павлович хотел откинуть белый покров, но не смог пошевелить рукой. Более того – он даже не мог моргать, веки тоже его не слушались. Но открытые глаза, которые должны были начать слезиться, оставались сухими, и никакого физического дискомфорта Маршал не испытал – скорее легкое недоумение. Он попробовал пошевелить пальцами ног и особо не удивился и даже не огорчился, когда это не вышло.
Между тем гул в ушах стал разборчивей, он узнал голоса Филиппова и доктора Кушнира.
– Увы, Владимир Гаврилович, хоть и доставили Константина Павловича быстро, счет шел на секунды. Шанс на удачный исход имелся бы лишь, пожалуй, если б убийца подкараулил Константина Павловича на пороге полностью готовой операционной, набитой врачами. Удар в печень, тут уж, простите, с’est la vie.
Простыня с крахмальным хрустом отодвинулась в сторону, и Маршал увидел коллег, склонившихся над ним с озабоченными лицами. Владимир Гаврилович покачал головой, тихо произнес:
– Подумать только. Ведь жениться собирался. Зинаиду Ильиничну это убьет.
Простыню совсем сдернули, стало еще холоднее, и Константин Павлович удивился еще одному открытию – он был совершенно голым! Но странное онемение во всем теле не давало ему возможности ни прикрыться, ни даже возмутиться такому необычному положению дел.
– Приступайте, доктор. – Владимир Гаврилович надел шляпу и отошел на периферию неподвижного зрения Маршала.
– Вы уверены, что вскрытие необходимо? Причина смерти ведь очевидна.
– Правила едины, Павел Евгеньевич.
Доктор Кушнир звякнул какими-то железками, отмерил пальцами расстояние на груди Константина Павловича и занес блестящий кривой нож.
«Странно, почему именно этим ножом?» – отстраненно, будто бы угроза вскрытия относилась к кому-то постороннему, подумал Маршал, наконец-то закрыл глаза и провалился в темноту.
Когда он очнулся вновь, было еще холоднее. И темнота не отступила. Тишину нарушал лишь мерный звук падающих из неисправного крана капель да электрическое потрескивание далекой лампочки. Глаза слегка пообвыклись, стало понятно, что и темнота не совсем кромешная – та самая лампочка со стороны левого глаза время от времени подкрашивала ее желтушными бликами. Видно, либо дверь в коридор прикрыли неплотно, либо в ней было окошко.
Голову повернуть опять не получилось. Как и не вышло пошевелить хотя бы мизинцем. В боку ужасно ныло, но располосованная и зашитая после вскрытия грудь совершенно не болела. Лишенный возможности двигаться и говорить, Константин Павлович поблагодарил судьбу за то, что в этот раз его не накрыли с головой. Хотя картина, доступная взгляду, динамичностью не отличалась. Сначала он рассматривал трещины на потолке. Их переплетения напоминали нанесенные на географическую карту реки с притоками. Увы, то место, где Волга должна была впадать в Каспий, было недоступно взгляду. Потом с румынской стороны на карту вползла зеленая блестящая муха, форсировала Днепр в районе Екатеринослава, перелетела на мертвую лампочку и какое-то время деловито приводила себя в порядок, потирая лапки. Наведя красоту, снова с жужжанием снялась с места, приземлилась на щеку Константину Павловичу, доползла до бороды, развернулась, не найдя там ничего интересного, по носу добралась до бровей, снова сменила курс и в конце концов уселась прямо на распахнутом правом глазу, снова приступив к туалету.
Щекотно не было, а со зрением произошли удивительные метаморфозы – левый глаз Константина Павловича продолжал разглядывать потолок, а правый с удивительной четкостью передавал в мозг изображение сидящей на нем мухи. Перламутровое зелено-синее брюшко с тонкими черным ворсинками, прозрачные, будто слюдяные, крылышки с тонкими угольными перепонками, коричневые выпуклые глазки и трущиеся друг об друга тоненькие щеточки передних лапок.
– Кыш, тварь! – Над лицом Маршала промелькнула чья-то рука. – Отстань от человека, нам поговорить надо!
Муха, обиженно затарахтев, снялась с места и улетела из поля зрения. А вместо нее почти все видимое пространство заполнило молодое бледное лицо в форменной фуражке и с курчавой юношеской бородкой.
– Здравствуйте, Константин Павлович. – Отрепьев пристально вглядывался в неподвижные глаза Маршала. – Вы же меня слышите? Я точно знаю, что слышите. – Он стянул фуражку, откинул со лба сальную прядь. – Понимаю, глупо желать здравствовать мертвому и выпотрошенному человеку. Ну, так и я же, как вы можете видеть…
Николай Антипович запрокинул вверх голову и оттянул несвежий воротничок – поперек тонкой шеи, прямо через середину адамова яблока, шел тонкий аккуратный разрез с уже запекшимися краями.
– А ведь это вы виноваты! Вы!
Отрепьев в возбуждении вышел из поля зрения обездвиженного Маршала, и тот лишь слышал его торопливые шаги, то удаляющиеся, то приближающиеся.
– Если бы вы не морочили голову бедной Зинаиде Ильиничне, если бы сразу женились на ней, все было бы хорошо. Я бы даже не посмотрел в ее сторону, это было бы табу! Она спокойно ждала бы своего материнства, и все были бы живы! Все! И вы, и я!