Александр Пензенский – Улыбки уличных Джоконд (страница 30)
– Отрепьев мертв!
Маршал недоверчиво посмотрел на Филиппова, перевел взгляд на Свиридова и на всякий случай ущипнул себя за бедро – очень уж эта новость перекликалась с его кошмарами. Но Владимир Гаврилович продолжал сидеть на стуле в той же позе, внимательно наблюдая за реакцией собеседника, да и Александр Павлович не собирался ни в кого превращаться и никуда с подоконника не улетел.
– Мертв?
– Совершенно. Покончил собой. Но по порядку. Александр Павлович, вы там по книжечке своей зеленой проверяйте за мной, не забуду ли чего.
Свиридов кивнул, зашелестел страницами блокнота.
– Стало быть, так, голубчик. Во-первых, вы просто молодец. Если б вы после нападения провалились в забытье – на что имели полное право – мы могли бы сейчас и не беседовать. Но вы нашли в себе силы дунуть в свисток, прибежал Левашов, и вас оперативно доставили в больницу. Но этим вы нам и помешали, хоть я вас и не корю. Ваша жизнь мне дороже, чем тысячи Радкевичей. Но из-за хлопот о вашей персоне Левашов дал достаточно времени Отрепьеву и когда наконец вломился в квартиру, то застал там жуткую картину. Очередную лужу крови, в ней наш Отрепьев со вскрытым горлом. В руке нож. А на стене надпись кровью – «Смерть красавицам». Думаю, он понимал, слыша свистки с улицы, что уйти ему не дадут, и времени у него только на такую посмертную записку. Вот так-то. Отрепьев-Радкевич у нас в морге, дело как будто бы закрыто. Видимо, напав на вас, он окончательно понял, что раскрыт, и не увидел для себя иного выхода, кроме как картинно уйти из жизни.
Владимир Гаврилович снова полез в карман, нахмурился, будто вспоминая что-то, хлопнул себя по лбу:
– Вот ведь болван, полицейская голова! Не с того надо было начинать!
Он вынул руку из кармана, протянул Константину Павловичу.
– Держите вашего спасителя. Если б не оно, лежать бы вам сейчас рядом с Отрепьевым тоже с дыркой в печени. Нож скользнул по крышке.
На протянутой ладони Филиппова лежала красная коробочка с порванной бархатной крышкой. Кольцо, которое он купил для Зины.
Константин Павлович стоял посреди двора дома номер два по Харьковской, молча курил и смотрел на дверь черного хода. Вот и все. Все закончилось. Никто больше не будет бегать по ночным улицам с ножом и тревожить и без того неспокойный быт петербургских куртизанок. Ну, во всяком случае, какое-то время. Пока не объявится новый умалишенный, пока не возомнит себя очередной Радкевич носителем какой-нибудь высокой идеи.
Постоял немного над местом схватки, чуть было не ставшей для него смертельной. Никаких следов этого эпохального сражения уже не осталось: смыта кровь, подметены опавшие листья – дворник и сейчас шаркал метлой шагах в двадцати от Маршала. И только у чугунной ограды сидела та самая лохматая собачка. Ну или очень похожая на нее.
Маршал присел на корточки, потрепал псину по загривку. Та тут же доверчиво улеглась на спину и подставила впалый живот.
Может быть, прекратятся теперь и ночные кошмары. Тем более если рядом будет спать Зина. Хотя если этот визит подтвердит его подозрения, до конца еще далеко. Он достал из кармана коробочку с кольцом, раскрыл. Оттуда подмигнул бриллиантовый глазок. Бросив окурок, Маршал вновь спрятал подарок, подмигнул дворняжке и взялся за дверную ручку.
На лестнице было темно, света дешевых лампочек с трудом доставало, чтобы осветить двери квартир, пришлось доставать фонарик. Внимательно осматривая каждую ступеньку пролетов, каждую лестничную площадку, Маршал поднялся до нужной ему двери. Тут света не было вовсе. Покрутив головой за лучом фонаря, Константин Павлович задержался на дальней, левой от лестницы, двери. У порога ее на светло-сером полу выделялось несколько темных пятнышек. Он наклонился, провел по одному платком, поднес к носу. Кровь! Посильнее промокнул платок, спрятал в карман. Поводил фонарем, посветил по углам – под первую ступеньку чердачной лестницы забилась какая-то тряпка, в луче блеснул лаковый козырек – фуражка! Очень похожа на ту, что носил Отрепьев. Больше ничего не найдя, решительно постучал в дверь, прислушался. Секунд пятнадцать за дверью была полнейшая тишина, а потом послышались шаркающие шаги и бормотание. Еще секунд через десять дверь приоткрылась, удерживаемая цепочкой, и в щель выглянул желтоватый старичок лет семидесяти с седыми огромными бакенбардами.
– Константин Павлович Маршал, уголовный сыск, – приподнял шляпу перед бакенбардами сыщик и протянул визитку.
Желтолицый нахлобучил на нос пенсне на шнурке, все равно сощурился, изучая напечатанные на картоне буквы, хлопнул дверью и тут же открыл ее уже без цепочки.
– Тимофей Карпович Севрюгин, отставной губернский секретарь, – тряхнул он одиноким завитком на плешивой голове. – Чем могу быть полезен?
– Тимофей Карпович, скажите, позавчера вечером, часов около половины девятого, вы были дома?
Старик кивнул:
– Я в эту пору всегда дома, молодой человек.
– А не слышали ли вы шума у вашей двери?
Севрюгин задумался, пожевал губы:
– Позавчера в половину девятого? Да, признаться, странная история приключилась. Как раз об эту пору кто-то несколько раз сильно приложился в дверь. Но когда я доковылял – вы же понимаете, годы не радуют, колени как неродные, – на лестнице никого не было. А потом где-то час спустя шум подняли уже ваши коллеги. Ужас! Говорили, что этот юноша наложил на себя руки!
– Вы были знакомы? Часто общались?
– Увы, мой круг общения ограничивается приказчиком из продуктовой лавки да почти таким же старым котом. Но иногда встречались на лестнице, здоровались.
– Это он? – Маршал протянул фотокарточку из личного формуляра Отрепьева.
Севрюгин снова усадил на переносицу пенсне, поднес фото почти к самым глазам, долго вглядывался в изображение.
– Нет, – решительно покачал он головой, из-за чего выяснилось, что седой клок надо лбом может двигаться не только по вертикали. – Не похож.
Константин Павлович поблагодарил бывшего губернского секретаря, дождался, пока тот закроет дверь и прошаркает подальше от глазка, подошел к квартире Радкевича. Решительно сорвал печать, открыл дверь.
Комната была совсем маленькая – шагов пять в длину и никак не больше четырех в ширину. Узкая кровать со скомканным одеялом, подтекающий рукомойник в углу, зеркало и одно окно. Константин Павлович распахнул желтоватые шторы, выглянул на улицу. Харьковская – Невский за углом, пять минут хода до Знаменской площади, минутой дольше до Калашниковской набережной. До дома на противоположной улице далековато, да и шторы были задернуты. Но опросить жильцов все-таки стоит, мало ли.
Он обернулся, еще раз обвел взглядом комнатку. Кровавая надпись на стене с подтеками, почти добежавшими до пола. «Смерть красавицам». Ах, милые красавицы. Крутнула какая-нибудь юная вертихвостка точеным носиком, поморщилась на ухаживания несуразного долговязого юноши, рассмеялась подаренному букетику ромашек – и получите маниакальную идею. Добрый романтик бегает с ножом за привлекательными брюнетками, пытаясь запечатлеть на их милых лицах вечную улыбку. Константин Павлович тряхнул головой, отгоняя эти мысли – эдак недолго начать сочувствовать кровавому монстру и искать оправдания его зверствам.
На полу, прямо посередине миниатюрного жилища, на потертом ковре кровавое пятно. Справа от него отпечаталась пятерня – видно, пытался опереться, встать, теряя силы. Больше крови нет.
Константин Павлович приподнял одеяло, заглянул под кровать – ничего. В шкафу висит черное пальто, в карманах пусто, на полке широкополая шляпа – это он все уже знал от Филиппова. На комоде пыльно, но остались продолговатые узкие следы. Видно, стояли фотографии. На стене напротив окна тоже выгоревший прямоугольник на обоях и гвоздь. Явно висела рамка. Погремел носиком рукомойника – пусто, но на пальцах осталось что-то маслянистое. Подошел к свету – кровь. Внимательно осмотрел рукомойник и раковину, еще раз пристально, дюйм за дюймом, на корточках, изучил ковер, поднялся и вышел за дверь.
Глава 22. Не тот!
В прозекторской Казанской полицейской части находились трое мужчин. Павел Евгеньевич Кушнир, что-то мурлыча себе под нос, колдовал за столом со стеклышками и длинными трубочками с резиновыми грушами, время от времени заглядывая в микроскоп и царапая карандашом результаты своих наблюдений. Николай Антипович Отрепьев молча лежал на металлическом столе с ножками на колесиках, мертвый, беспомощно обнаженный, укрытый лишь снизу до пояса. И Константин Павлович Маршал, склонившийся над открытой верхней частью тела Отрепьева, внимательно осматривающий рану в правом боку самоубийцы.
– Павел Евгеньевич. – Маршал обернулся к доктору, прервав его напевы. – Как вы с Владимиром Гавриловичем объяснили себе эту рану?
Доктор Кушнир поднял глаза, поморщил лоб, соображая, чего от него хотят:
– Мы предположили, что господин Отрепьев ткнул себя в бок ножом, чтобы иметь достаточно крови для написания на стене своего девиза. Кстати, мог бы и не успеть – он себе печень продырявил.
Маршал удовлетворенно кивнул, подошел к столу, вытащил из стакана карандаш и вернулся к трупу. Осторожно, будто боясь причинить боль лежащему человеку, двумя пальцами раздвинул края раны и медленно начал вводить в открывшуюся щель тупой конец карандаша. Засунув чуть не целиком, оценивающе прищурился, снова кивнул своим соображениям, выдернул карандаш и выбросил его в корзину.