Александр Пензенский – Улыбки уличных Джоконд (страница 32)

Он не видел ее лица, но точно знал, что это – она. Знал еще прежде, чем она заговорила.

А она сперва молча стояла в дальнем углу их спальни, лицо то ли в тени, то ли укрыто волосами – совершенно неразличимо. А потом зашептала:

– Скучал по мне, должничок? Вряд ли. Поди и забыл свою суженую.

И тоненько захихикала. А потом шагнула в полоску света, пробивавшегося через неприкрытую дверь в коридор и делящего комнату почти пополам, откинула со лба челку, и Коля от удивления раскрыл рот – в этот раз противная пигалица явилась к нему с лицом Маши!

– Убей. А я тебе помогу, – сказала Смерть Машиным низким голосом. – Смотри, в этот раз ослушаешься – я за тобой приду. Зацелую! – И снова хихикнула и мелко, но быстро просеменила через спальню к нему, наклонилась, положила ледяные руки на плечи: – Знаешь что? Пожалуй, с поцелуями мы откладывать не станем.

Ухватила его за затылок, притянула к себе и закрыла рот своими холодными губами. Коля задергался, уперся ей в грудь, попытался отпихнуть. Дышать было трудно, воздуха не хватало, а злая девчонка никак не поддавалась, не отпускала! Он что есть мочи заколотил по плечам, по рукам, махал кулаками, вовсе уже не думая, куда придутся его удары, но она обволакивала его всего, становилась больше, сковывала его движения, обнимала со всех сторон. Не было даже возможности перекреститься, отогнать морок молитвой – видно, и вправду Смерть нельзя одолеть!

– Колька! – Кто-то выдернул его за плечи из сна, и он сел на кровати, захлопал бестолково глазами, замотал головой. – Рядом стоял Юрка с круглыми глазами, коротко дышал, часто хлюпал носом и почему-то тер колено. – Колька, ты чего?! Дурак, я чуть не помер тут со страха, пока тебя раскутывал.

– Чего? – Николай уставился на постель. Подушка забилась между кроватью и стеной, одеяло сползло на пол.

– Я проснулся от шума. Слышу, мычит кто-то с твоей стороны. Подошел глянуть, а ты мордой в подушку уткнулся, одеялом стреноженный, будто дите в люльке, и только мыкаешь. Думал, задохнешься, пока я тебя выпутывал. Да ты еще, гад, брыкнул меня прям в коленку. Больно, скотина!

– Спасибо, Юрка. Ложись, все хорошо. Кошмар просто. Давний.

За окнами уже было светло, и два часа, оставшиеся до подъема, Николай провел полусидя, щипая себя за ляжку всякий раз, когда начинал клевать носом. В результате, когда дежурные загорланили по корпусу «подъем», на тощей ноге образовался синяк.

В умывальне Коля был первым, специально долго тер ледяной водой лицо, смывая ошметки ночного кошмара, первым же выскочил из-за стола после завтрака, чуть не бегом промчался через плац к воротам.

До девяти оставалось еще четырнадцать минут, но Маша уже ждала.

Они уселись за только что выставленный столик у небольшой кондитерской. Она заказала себе марципан и кофе, он на предложение тоже что-нибудь выбрать только мотнул головой.

Пока несли заказанное, оба молчали. Маша из-под черных бровей смотрела на Николая испытующе и будто бы даже насмешливо, а он нахохлился, как снегирь на рябиновом кусту в Крещение, сложил на груди руки и старался глазами с ней не встречаться, считал проезжающие мимо экипажи. На двадцать четвертом – скрипучей телеге, запряженной в толстозадую кобылу, которой лениво правил бородатый мужик в войлочном котелке – наконец-то принесли пирожное и кофе. Маша откусила кусочек, сделала глоток и отодвинула от себя угощение.

– Ты всерьез вчера грозился ее убить?

– Вчера – всерьез. А сегодня не знаю.

Маша замолчала, уставилась куда-то над его плечом, так, что невольно защекотало между лопаток, захотелось обернуться. Но она заговорила, и стало понятно, что смотрит она в свои воспоминания:

– Мама была еще жива, когда… Когда отец сошел с ума от этой гадины. Сорок дней еще не прошли, как он ее сосватал. Я не верю в привороты, но тут как будто она его привязала к себе, приворожила. Он за все время ни разу на могиле у мамы не был, с самых ее похорон и до своих. Да мне кажется, что если б она велела, он бы и на похоронах не появился. – Она глотнула кофе, закашлялась, сделала еще глоток. – После свадьбы ему все в спину пальцами тыкали, мол, совсем на старости лет спятил, а он только улыбался, как блаженный. То локоток ей поцелует, то усами в ухо уткнется, что-то нашептывает. А она хихикает, жеманничает. А по ночам не уснуть было, я под две подушки голову засовывала и все равно слышала их. И ведь все в маминой постели. В мамином доме. Это же мамино все, ее наследство!

Маша стукнула кулачком по столу так, что чашка подпрыгнула и опрокинулась, по скатерти расползлось темное пятно.

Пока официант убирал чашку и менял скатерть, они снова молчали, но только он отвернулся от стола, как Маша снова зашептала:

– Знал бы ты, как я ее ненавижу! Она всего меня лишила, а может еще и без гроша оставить! Ушлет куда-нибудь после гимназии и будет здесь проматывать матушкины деньги. Давай убьем ее? Я знаю как!

Николай отшатнулся – не врет и правда хочет убить.

– Я все придумала! Она же любит ванны принимать. Если собирается нежиться – с утра Стеше говорит, к которому часу готовить. Розовые лепестки, свечи, патефон заводит. Я подменю свечи, я купила в китайской лавке специальные, сонные. Она уснет, и ты ей вены вскроешь. Никто на нас не подумает.

– Ты сумасшедшая, – пробормотал Николай. – Ты понимаешь, что ты сошла с ума?

– Пока еще не сошла. Но если эта тварь продолжит в родительской постели под кобелями стонать, то точно сойду! А ты что, трусишь? Тебя она разве с ума не свела? – Юноша промолчал. – Трус! А еще мужчину из себя изображал! Мальчишка! Все вы только и годитесь что для постельных дел! Так и будешь всю жизнь на коленях перед такими, как она, ползать! Иди, подай рапорт начальству, чтоб гнали тебя в шею, не выйдет из тебя офицера! Иди! Прочь! Трус! Трус!! Трус!!!

На них уже стали оборачиваться от соседних столиков, и Николай вскочил, быстрым шагом зашагал в сторону корпуса. За спиной еще какое-то время слышались всхлипы, но он свернул за угол, и они затихли.

Глава 23. После побега

Зина открыла глаза, тут же довольно прищурилась на полуденное солнце и осторожно потянулась – рядом спал Костя, трогательно засунув под щеку сложенные ладони. Вставать никуда было не нужно – Маршалу по случаю ранения на службе предоставили трехнедельный отпуск, из которого только подходила к концу первая неделя. Поначалу он предложил Зине уехать в Ялту, но та заявила, что хочет провести этот отпуск дома вдвоем, а по курортам без кольца на пальце она ездить не готова. Когда же Константин Павлович опять начал, путаясь и спотыкаясь на словах, говорить о свадьбе, Зина категорично заявила, что либо дождется отрепетированного предложения, либо сама его сделает тогда, когда окончательно поймет, что жених в этом смысле абсолютно бесперспективен.

Она видела, что Костя огорчился от такой оценки, но очень обрадовался тому, что Зина назвала его квартиру домом, тут же пригнал ломовика по ее адресу, сам помогал таскать коробки с платьями и шляпками, временами морщась от боли в боку, и после с милой тревогой следил за тем, как в шкафу его вещи теснятся под натиском шелка, атласа, гипюра и оборок, а ванная комната наполняется флаконами, баночками и тюбиками.

И вот уже шесть дней они просыпались ближе к полудню, завтракали доставленной от Андреева сдобой с обязательным чтением Константином Павловичем вслух утренних газет – готовить Зине Маршал категорически запретил, ибо отпуск! Ближе к вечеру случались прогулки в Михайловском саду с обязательным выпиванием крюшона – ну чем тебе не Кисловодск, а после обедали вдвоем доставленными из «Донона» изысками и засыпали обнявшись.

О Радкевиче не вспоминали. Вернее, не говорили. В самый первый вечер после его побега, еще в больнице, Константин Павлович попытался начать разговор, думая, что придется сейчас убеждать Зину в своей правоте, но та решительно приложила палец к его губам:

– Я верю тебе. Про Отрепьева не верила, а сейчас верю. Не принимаю, но верю. И давай пока об этом не говорить. – Он согласно кивнул, откровенно радуясь такому повороту. Но тут она его еще раз удивила: – Только прошу тебя пообещать мне одну вещь. Когда вы его поймаете, я хочу с ним поговорить.

Маршал пообещал, втайне надеясь на то, что Радкевич предоставит ему шанс застрелить себя при задержании.

А Зина и правда не могла принять, что ее милый Ланцелот оказался кровавым сумасшедшим. С одной стороны, ее это ужасало, и она ненавидела его за то, что он отнял у нее ребенка. Но с другой, она видела, как изменилось после этих событий отношение к ней Константина Павловича, и хотя тот и прятал пока от нее пострадавшую коробочку с кольцом, она точно знала, что свадьбе быть и счастье теперь будет долгим, много дольше этого отпуска.

Но на седьмой день блаженной неги Зина взбунтовалась:

– Если мы и дальше будем продолжать так завтракать, я стану толстой, как корова, сама разучусь готовить, и ты так на мне и не женишься! Можешь приставить ко мне вооруженную охрану или сам ходить со мной по рынку, но уж завтраки снова буду готовить я!

С вооруженной охраной сложностей как раз не было. Учитывая повышенное внимание беглого Радкевича к обоим жильцам квартиры Маршала, Филиппов распорядился установить круглосуточный пост у дома на Мойке, и теперь в пролетке напротив арки постоянно сидели двое сотрудников «летучего», сменяясь по часам. Во время прогулок по саду один из охранников оставался на посту у входа, а второй следовал на почтительном, но легко преодолимом отдалении от гуляющей пары.