Александр Пензенский – Улыбки уличных Джоконд (страница 29)
Константину Павловичу было очень интересно, почему Отрепьев тоже умер, но может и говорить, и двигаться, но для удовлетворения своего любопытства ему как раз и не хватало возможности двигаться и говорить, и поэтому он лишь слушал и иногда ловил глазами резкие движения теней на потолке.
– А знаете что, уважаемый Константин Павлович? – Отрепьев снова склонился над лежащим Маршалом, приблизил лицо практически нос к носу, так, что даже стал слышен запах гнилого лука, и прошипел: – Я, пожалуй, и Зинаиду Ильиничну приглашу в наш клуб безвременно усопших. К чему ей тут прозябать в одиночестве. До скорой встречи, господин сыщик.
В комнате опять кто-то был – Константин Павлович почувствовал на себе чужой взгляд. Но присутствие этого человека, в отличие от предыдущего визитера, не вызывало тревоги. Наоборот, успокаивало.
«Ну давай уже, покажись», – мысленно потребовал Маршал, и то ли это подействовало, то ли просто совпало, но из темноты выплыло белое женское лицо с грустными глазами и модной короткой стрижкой. Выкрашенное серебряной краской короткое перо, заложенное за черную атласную ленту, время от времени отражало неуверенный свет трещащей в коридоре лампочки. Агата, задумчиво склонив голову, дотронулась до виска Константина Павловича, провела по щеке, по губам. Маршал удивился тому, что эти касания он почувствовал, они были ему приятны. Интересно, если б он мог, он задержал бы эту руку? Или пресек бы эти откровенные действия декламаторши?
Пока он решал эту нравственную дилемму, Агата наклонилась и прижалась своими губами к его, добавив еще вопросов. Ответил бы он на поцелуй, если б имел такую возможность? Оттолкнул бы девушку?
– Вы болван и тупица, господин полицейский. Ну кто просил вас умирать?
Зашуршала бумага – Агата поднесла к глазам какой-то листок, нахмурилась:
– Я написала вам стихи. Вышла эпитафия. Я прочту, даже если вы не слышите.
Ее низкий голос наполнил все помещение, гулко, ритмично застучал в висках:
Последние строчки уже доносились откуда-то издалека, и сама Агата растаяла, сверкнув на прощание серебряной искоркой.
Первая капля – та, что вновь пробудила сознание, – ударила прямо в центр лба. Вторая упала на верхнюю губу и скатилась в рот, соленая и горячая, как июльская ялтинская вода. И только потом вернулись зрение и слух. На него смотрели женские глаза, блестевшие от слез. Лицо ниже глаз было укрыто белым носовым платком, лоб затянут черным траурным – и два блестящих глаза.
«Инь и ян», – подумалось Константину Павловичу.
А потом он узнал эти глаза.
Зина беззвучно плакала, слезы падали на лицо Маршалу, и она время от времени вытирала их платком. Было приятно, но какая-то тревожная мысль билась маленьким молоточком где-то у левого виска. Что-то срочно надо было вспомнить, что-то очень важное. Что-то, касающееся Зины.
– Костя, – всхлипнула она. – Костя. Костенька.
Он очень захотел проснуться, как это уже не раз бывало в прошлых кошмарах, даже постарался пошире открыть глаза – и ничего не изменилось. Зина уткнулась в платок, продолжая плакать. Из-за этого Константину Павловичу стало не видно ее лица, а ему очень нужно было еще раз посмотреть ей в глаза. Он точно знал, что без этого он не сумеет вспомнить то самое что-то тревожное и очень важное.
Какая-то тень заслонила источник света, Зинино лицо померкло, а на плечо ее опустилась мужская рука.
«Отрепьев!!!» – вспомнил Маршал.
Но за спиной Зины появился другой Николай. Облегчение, сменившее было тревогу, тут же обернулось раздражением – рядом с Зиной стоял Нейман. И Константин Павлович был готов поклясться, что в его взгляде он увидел надменное удовлетворение. Зина обернулась к Николаю Владимировичу, спрятала лицо у него на груди, не прекращая рыданий, а он сочувственно приобнял ее за плечи, утешительно погладил по голове, по спине.
– Ну будет, будет. Что уж тут попишешь. Надобно дальше жить, Зинаида Ильинична, – с интонациями заправского балаганного гипнотизера приговаривал он, продолжая гладить ее плечи.
А после посмотрел поверх Зининого подрагивающего плеча на неподвижного соперника, победно улыбнулся и беззвучно, одним губами произнес:
– Моя.
Маршал рванулся вверх, выплеснул из легких весь накопившийся воздух в диком крике:
– Неееет!!!
Зина даже не обернулась, а вот Нейман удивленно приподнял брови и начал вдруг терять очертания, затрепетал, подернулся какой-то рябью, будто отражение в потревоженном зеркале пруда, – и вовсе сгинул. А после и вся черная комната вместе с траурной Зиной, перегоревшей лампочкой и потолочной картой рек Европейской части России исчезла.
Константин Павлович сидел на больничной койке в полосатой пижамной куртке, судорожно сжимал края белой простыни, которой он был укрыт до пояса, и оглядывал белую больничную палату. Рядом стояла еще одна кровать, на ней, по-детски подсунув под щеку ладошку, лежала на боку Зина и сонно хлопала глазами. Увидев, что ее сосед сидит и будто рыба, выброшенная на берег, разевает рот, она радостно улыбнулась, резво соскочила с постели, бросилась Маршалу на шею, беспорядочно начала покрывать его поцелуями, приговаривая почти как в кошмаре:
– Костя.
Поцелуй.
– Костя!
Еще один.
– Костенька! Очнулся, любимый мой.
Лицо Константина Павловича тут же намокло от ее слез, бок прострелило. Он поморщился, но обрадовался этому новому ощущению, улыбнулся в ответ, прижал Зину еще крепче. Потом отодвинул ее от себя, не отпуская, пристально посмотрел на нее:
– Ты мне не снишься? Точно?
Зина рассмеялась, вытерла глаза, взъерошила ему волосы:
– Нет, слава богу. Это я. И ты очнулся. Господи, как мне было страшно. – Она сбивчиво зачастила: – Тебя притащил в больницу какой-то человек, я не знаю, кто это, кто-то из ваших. Вы оба в крови – я видела, он тебя почему-то в это отделение приволок, и я спустилась вниз на крики. Все бегают, доктор кричит на сестер. Потом тебя увезли, а меня не пустили. Я чуть с ума не сошла. Никто ничего не говорит, только носятся как оголтелые и орут друг на друга. Потом Владимир Гаврилович приехал, он со мной все время сидел, пока тебя оперировали. А когда тебя мимо провезли на каталке, знаешь, как страшно было? Ты лежишь, глаза закрыты, сам белее, чем простыни, нос острый торчит, как у покойника, синяки под глазами. Ты представляешь, они меня не хотели пускать к тебе в палату! Я им такое устроила! Как миленькие койку перенесли. Правда, тут первый этаж, так что теперь нас с тобой два жандарма караулят – и в коридоре, и под окнами. Доктор сказал, что тебе очень повезло, что рана неопасная, внутренние органы не повреждены, и ты вот-вот должен прийти в себя. А ты не приходил. Весь день. И всю ночь. Иногда стонал. Иногда что-то бормотал. Утром доктор из вашего участка приходил, советовался с нашим, бородками своими трясли, головами качали. Говорили, что дело не в физиологии, а в психологии, что мозг – предмет темный, а у тебя, похоже, сотрясение от удара приключилось, что ты даже и не от удара, а от переживаний мог впасть в ко-ма-тоз-ное состояние. – Подняв к потолку глаза, Зина старательно проговорила сложное слово. – И что теперь все туманно, можешь очнуться в любой момент, а может и стать хуже. Но ты очнулся, хороший мой. Теперь хуже не будет, вот увидишь. Теперь все только хорошо будет.
Зина снова бросилась ему на шею, Константин Павлович на этот раз не сдержал возгласа, схватился за бок. Зина, испуганно прижав руку ко рту, отодвинулась.
– Отрепьев! Его поймали?
– Не совсем. Больно? – Девушка вскочила на ноги, бросилась к двери. – Я позову доктора. – Она выглянула из палаты, крикнула кому-то: – Доктора срочно сюда! Он пришел в себя!
Палата мгновенно наполнилась шумом и людьми: прибежал врач, тот самый, что оперировал и потом наблюдал Зину, сестра прикатила дребезжащий столик с блестящими инструментами, ватой, марлей, бинтами, какими-то склянками. С него сняли пижамную куртку, осмотрели повязку, заставили пошевелить пальцами на руках, на ногах, свесили ноги, постучали по коленкам молоточком, поводили им перед глазами, все-таки решили переменить бинты, долго срезали и отмачивали какой-то вонючей микстурой, доктор придирчиво разглядывал шов, пару раз больно ткнул в бок, удовлетворенно кивнул своим соображениям, чем-то смазал и велел сестре бинтовать. Когда Константину Павловичу начало казаться, что его теперь уже вовсе не оставят в покое и не пора ли симулировать потерю сознания, в дверь просунулась голова Филиппова.
– Проснулись, голубчик? – За головой в палату протиснулся и весь Владимир Гаврилович, а за ним тенью скользнул и Свиридов. – Вот и славно! Я и не предполагал, что вы у нас такой симулянт.
Глава 21. Пока ты спал
В палате остались только Филиппов, Свиридов и Маршал – Зина поначалу сопротивлялась, но услышав, что Владимир Гаврилович намеревается ввести Константина Павловича в курс произошедшего с момента покушения на него, побледнела и молча вышла за дверь. А начальник, еще раз осведомившись о самочувствии помощника и получив заверения в его готовности принимать информацию, подождал, пока на подоконнике устроится Александр Павлович, сам уселся на стул, закинул ногу на ногу, обхватил руками колено и выдал: