Александр Пензенский – Улыбки уличных Джоконд (страница 27)
Гадая, каким образом из набитого полицейскими трактира удалось кому-то ускользнуть, Маршал осторожно, держась неосвещенных участков тротуара, направился за сутулым. Поравнявшись с открытой дверью кабака, он повернул голову, пытаясь на ходу рассмотреть, что происходит внутри, но за дверью было темно – только неугомонный механический голос продолжал томно страдать:
Между тем черный силуэт остановился у въезда в соседний двор, потянул на себя обитую железом дверь. Та, скрипнув, подалась ему навстречу. Константин Павлович ускорил шаг, стараясь не стучать каблуками, осторожно заглянул в арку, в которой скрылся подозрительный субъект, выставил перед собой руку с оружием, шагнул в темноту, замер. Под кирпичными сводами было темно, тихо и пахло помоями. Осторожно ступая, Маршал на ощупь, держась левой рукой за холодную шершавую стену, двинулся во двор. Шаг. Второй. Еще один. И тут ствол револьвера уперся во что-то мягкое.
– Выследил, жених! – просипел незнакомый голос, и Маршал почувствовал, как лишился возможности дышать – кто-то невидимый сдавил его горло обеими руками.
Несколько раз попытавшись безуспешно глотнуть воздух, Константин Павлович ткнул револьвером туда, где, по его прикидкам, у нападавшего должна была быть грудная клетка, и нажал на спуск. Еще раз. Еще. Револьвер глухо кашлянул шесть раз подряд, но Маршал продолжал, теряя силы, жать на крючок. Боек сухо щелкал по пустым гильзам, но хватка на горле не ослабевала. Уже теряя сознание, Маршал выронил бесполезный револьвер, зашарил по груди убийцы, пытаясь нащупать шею. По рукам текло что-то липкое и горячее, и тут наконец-то чужие пальцы на горле разжались. Но дышать легче не стало – всей своей тяжестью злодей навалился на Константина Павловича. Ослабленный борьбой и нехваткой воздуха, тот рухнул, увлекая на себя уже несопротивляющегося, но невероятно тяжелого противника. Теперь эта горячая и липкая жидкость заливала лицо Маршала, он будто бы тонул в густой, мазутной воде.
– За что ты так со мной, Костя, – прошептала в ухо темнота Зининым голосом, и Константин Павлович вынырнул из очередного кошмара, разбрызгивая остывшую воду через край ванны и шумно отфыркиваясь.
Отдышавшись и вытерев мокрое лицо, Маршал постепенно приходил в себя, возвращаясь в реальность и вспоминая, чем на самом деле окончилась прошедшая ночь.
Облавная кампания ничего не дала. Отрепьева не оказалось ни в одном из злачных мест выбранного периметра, и в ночлежке Макокина он тоже не появлялся. Пока Филиппов отдавал финальные поручения командиру «летучего» отряда, Маршал и Свиридов курили под кривоватой вывеской «Привисленского края». Филиппов был зол и на Маршала не смотрел, хотя тот и не планировал в чем-то укорять своего начальника. Небо уже посветлело, во дворах зашаркали метлами дворники, зашуршали поливочные шланги. Свиридов затушил папиросу, метко отправил окурок в урну.
– Вы домой, Константин Павлович?
– Да, зайду переодеться и умыться. А после в участок. – Маршал еще раз посмотрел на командующего в стороне Филиппова, продолжил: – Я думаю, что до обеда у нас будут списки экипажей «Полтавы», «Мстислава» и «Самоеда». Сличу их с книгой постояльцев ночлежного дома. Раз фамилии Отрепьева в книге нет, то он должен был там записываться по своему настоящему паспорту. Не десяток же их у него. А там уж запросим адрес в канцелярии.
Александр Павлович согласно кивнул, протянул руку:
– Я пройдусь пешком, мне тут недалеко. А потом тоже на службу. Вы вот что: как узнаете фамилию, телефонируйте мне. У нашего ведомства быстрее выйдет узнать адрес. Специфика профессии, особенно после событий последних лет.
И вот получается, что вместо быстрого умывания и смены гардероба Константин Павлович уснул в ванной, насмотрелся кошмаров и наглотался воды, чуть было не утонув. Геройская вышла бы кончина, газетчики из благодарности могли бы в складчину поднести посмертный венок.
Завязав перед зеркалом галстук и поправив пробор, Константин Павлович аккуратно водрузил поверх него шляпу, повернул ручку и вышел на лестницу. Мысли его то ли под воздействием утреннего сновидения, то ли вовсе от накопившихся переживаний перешли на философский ход.
«Каждый день одно и то же – спускаюсь бодро утром по этой светлой лестнице, жду чего-то хорошего, и все лишь для того, чтобы вечером, таясь и оглядываясь, с револьвером в руке, красться по изгаженным, бедным парадным в очередное подозрительное жилище к какому-нибудь негодяю. Или не негодяю, а совсем наоборот, измученному жизнью бедолаге, которому мой визит – новый удар под дых от судьбы-злодейки. И кому хорошо оттого, что я живу на этом свете? Мертвым? Нужно ли им это воздаяние? Им уж точно все равно. Тем, что выжили? Да разве станет Зине легче из-за того, что этого больного Отрепьева благодаря мне вздернут или, что еще хуже, сошлют на вечную каторгу? Его будущим жертвам? Ну продлю я им их убогую жизнь еще лет на десять – вряд ли больше. Сами помрут или от пьянства, или от сифилиса. И сколько мне еще считать ступеньки?»
Он вышел на улицу, достал из кармана часы – почти десять. В принципе есть время заглянуть ненадолго к Зине. Он перешел по мосту Мойку, зашагал к Михайловскому саду, продолжая размышлять.
«Плывешь вот эдак по течению, временами против подгребаешь, а куда, зачем? Где та заветная гавань? Может, бросить все к чертовой бабушке? Весь этот столичный содом с его маньяками, благородными проститутками, сумасшедшими поэтессами и уехать куда подальше – «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!» Жениться на Зине, открыть адвокатскую практику, разбирать купеческие тяжбы. Никаких тебе изуверств, никакой ночной беготни. Каждый день ужинать в кругу семьи в один и тот же час, беседовать о том, что произошло за день. Целовать перед сном детские макушки. Собаку завести. Бродить по полям с ружьишком, пугать перепелок. Или вообще учительствовать устроиться. Зина в начальных классах, я постарше ребят возьму. Вместе на службу, вместе обратно».
Улыбаясь своим мыслям и все более увлекаясь этой пасторальной картиной будущего спокойствия и счастья, Константин Павлович потянул на себя дверь Зининой палаты – и хорошее настроение разом испарилось. У Зины снова был посетитель, и, само собой, это был Нейман. Зина не плакала, наоборот – слушала его с улыбкой. О чем велась беседа, Маршал не услышал – молодой человек, увидев его, тут же замолчал, вскочил, воровато покосился на букет ромашек, лежащий на столике.
– Доброе утро. – Константин Павлович под одобрительным взглядом Зины протянул руку. – Я буквально на минуту. Справиться о самочувствии и поделиться новостями.
Выслушал уверения Зины о том, что она уже полностью здорова и тиран-доктор держит ее здесь исключительно из вредности, сдержанно рассказал о вчерашних кабинетных изысканиях и ночном разочаровании.
– Так что теперь я бегу в участок, думаю, что там уже готовы списки команд всех трех кораблей. До обеда мы будем знать второй адрес лже-Отрепьева. Никуда он теперь от нас не денется: не застанем сразу на месте – выставим круглосуточное наблюдение.
Он поцеловал Зину в теплую щеку, снова пожал руку Николаю Владимировичу, подчеркнуто аккуратно закрыл за собой дверь и тихо, но длинно выругался. Городовой уважительно покосился на витиеватую фразу, но ничего не сказал.
Выйдя во двор, Маршал остановился, достал папиросы, собираясь закурить, но обернулся на скрип двери за спиной. На пороге отделения стоял Нейман.
– Константин Павлович, позвольте отнять у вас несколько минут? – Маршал молча протянул юноше раскрытый портсигар. – Спасибо, но я не курю.
Константин Павлович равнодушно пожал плечами, закурил сам, вопросительно посмотрел на Неймана.
– Я хотел объясниться. Я вижу, что вам неприятны мои визиты. – Маршал молча смотрел на молодого человека, ожидая продолжения. – Я люблю Зинаиду Ильиничну! – Николай Владимирович с вызовом выдвинул вперед подбородок и чуть поднял руки, будто готовясь защищаться, но опять не получил никакой реакции – Маршал продолжал молчать, не выпуская изо рта папиросу и лишь щурясь от дыма. Нейман растерянно развел руками: – Вы ничего мне на это не скажете? Вы понимаете, что я намерен бороться за ее… За нее… Вы вообще меня слушаете?!
Но Константин Павлович глядел поверх правого плеча Неймана, высматривая что-то в переулке.
– Черт… – пробормотал Маршал, выплевывая недокуренную папиросу. – Простите, юноша, дослушаю ваши признания позже. Мне нужно в участок, маньяк сам себя не изловит.
Жара, редкая для столицы, непривычная, но в этом году настырная, холерная, чуть отступала лишь к полуночи. Остывали мостовые, от рек и каналов протягивало затхлой прохладой, земля городских клумб отдавала неохотно накопленное за день тепло, и оно поднималось невысоким, до колен, туманом. И лишь крыши оставались горячими почти до утра, доставляя массу неудобств петербургской богеме, облюбовавшей в последние годы эти недорогие и романтичные жилые площади.
Но стрелки на часах показывали лишь четверть девятого, и до ночной прохлады было еще далеко. Константин Павлович щелкнул крышкой «Брегета», спрятал серебряный кругляшок в жилетный карман, зевнул и снова уставился на темный прямоугольник двери черного хода. У парадного дежурил Левашов, опытный сотрудник «летучего», если что, справится в одиночку.