Александр Пензенский – Красный снег (страница 25)
Тот скосил глаза, согласно кивнул.
– Ладно. Токмо когда?
– Осип Матвеич со своими рано ложатся. Как стемнеет – ко мне приходи. Покуда добежишь, они уж уснут.
– Кобели разбудят.
– Так ты от рощи подходи, по гумнам, где сеновал у них. Там и буду ждать.
Попервой дом Симановых стоял прямо в центре деревни, у церкви. Хотя, конечно, правильнее было бы говорить, что это церковь стояла у дома Симановых. Рубленая аккуратная молельня появилась в Поповщине стараниями самого Осипа Матвеевича позапрошлым летом, когда померла хозяйка. Не то чтоб старший Симанов сильно печалился по покойнице-жене: жили они мирно, но без огня. Просто усмотрел в таком поступке как бы прибыток: вроде и Боженьке угодил, глядишь, подсобит в делах, убережет от дурного слова да черного глаза, да и вторая выгода – на станцию лишний раз ездить не надо, чтоб свечку поставить, лошадей не морить, повозку не гробить. Опять же, рубили церковь местные мужички, лес и вовсе свой, дармовой, а слава и почет – Симанову!
Но в неспокойном девятьсот пятом году подпустил кто-то под стреху Осипу Матвеевичу красного петуха, дотла выгорело все подворье, еле успели лошадей с коровами вывести – остальная мелкая живность так и погорела. После этого Симанов выстроил здоровенный дом в полуверсте от деревни, огородил его забором выше человеческого роста и завел двух лютых кобелей, которых сам натаскал на медведя. Потому идти младшему Боровнину было далековато.
Алешка большую часть дороги прошел деревней, а потом нырнул в проулок. Дорога за гумнами шла неезженная, заросшая высокой травой. Мальчишка стащил суконные чуни, закатал холщовые штаны, чтоб не замочить парной вечерней росой, и припустил бегом. Над полем уже повис кверху брюхом пузатый месяц, засеребрил скошенный лен, отражаясь в повисших на соломинках каплях. Алешка не выдержал, махнул ногой по молочному покрывалу, сбил росу, оставив черный след на краю белого моря. Со стороны леса донесся протяжный волчий вой, и тут же занялись по всей деревне собаки, залаяли на дальнего зверя, захрипели, захлебнулись в извечной бешеной и бессильной злобе цепных псов к вольным лесным собратьям. Алешка рассмеялся этому ночному концерту, погрозил кулаком невидимому волку и снова припустил по мокрой траве, нырнул в брешь в черных кустах – и вот он, здоровый сеновал, доверху набитый свежим душистым сеном, а внизу с пузырем керосиновой лампы в руке уже ждет Николай, братка!
Поздоровались по-взрослому, за руку.
– Не спалим сеновал-то хозяйский? – Алешка покосился на лампу.
– Не боись. Авось мы осторожно.
Улеглись на расстеленные поверх охапок сена пиджаки – и началось:
– Гляди, это буквы! Аз, буки, веди, глаголь, добро…
– Чего это закорючка одна, а целое слово?
– Это буква так называется, из них слова складывают, дурень… Ай! Будешь драться – не буду учить!
– Я те дам «не буду»!
– Смотри, вот в твоей книжке первое слово из букв «добро», «аз», «мыслете» и снова «аз». По-простому выходит дэ, а, мэ и а. Складывай.
– Дэ-а-мэ-а. Я вот тебе промеж ушей щас двину, чтоб не ржал! Быстрый какой – складывай!
С горем пополам, несколько раз проговорив весь алфавит, ближе к полуночи Николай прочитал слово «дама», очень этому обрадовался, решил, что для первого урока успехов достаточно, и заставил Алешку читать вслух. На словах «и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается» заголосили кочеты. Николай лежал на спине, жевал сухую травинку и смотрел в сереющее небо. Алешка поднялся на ноги, с хрустом потянулся, тоже посмотрел на восток.
– Пойду я. А то мать встанет, а меня нет.
– Иди. Вечером опять жду.
– Спать-то когда?
– Днем подрыхнешь. Сказал – жду.
Алешка вздохнул, потер слипающиеся глаза, натянул пиджак и скрылся за кустами. А Николай остался лежать на сене, глядя на плывущие высоко в небе облака, на бледный полукруг месяца, на шепчущие что-то рассветному ветру верхушки лозинок. И думал о том, что мир, оказывается, огромный – много больше, чем Поповщина, Порхов, Псков или даже чем сам Санкт-Петербург! Что где-то люди живут совсем иначе, чувствуют совсем по-другому, думают о вещах, о которых он даже не знал. И непонятно было Николаю, к добру это жжение в груди или к лиху? Вспомнилось лицо Стеши, ее доверчиво распахнутые черные глаза, золотом блестящие льняные волосы, и решительно тряхнул головой – к добру. Только к добру!
Николай снова поднялся, в который раз за ночь зачерпнул теплой воды, мелко глотая, выпил, вытер усы. Метель утихла. За окном скрипнула дверь дворницкой, чуть погодя лопата принялась сгребать снег. Стало быть, скоро и Николаю собираться. Он погромыхал умывальником, угрюмо пофыркал, промывая красные от дыма и бессонницы глаза, оделся и вышел в студеную темень.
В трактире никого не было. Да и откуда б взяться – Силантий Иванович, хозяин заведения, появлялся за полчаса до открытия, кухарка Настасья и вовсе приходила ближе к полудню – раньше все равно никто еды не брал, только ломовики чаи гоняли, грелись. А до открытия все было на Николае. Он поснимал со столов стулья, расставил их вокруг отполированных локтями столов, натаскал в трехведерный самовар воды, растопил печь, еще раз провел мокрой тряпкой по стойке. Когда самовар загудел, он сыпанул прямо в стакан чая, залил крутым кипятком, сунул за щеку кусок сахара и уселся за дальним столиком. Управился он сегодня быстро, хозяин должен был явиться где-то через час. Он отхлебывал обжигающий чай, грыз сахар, смахивая с усов крошки в ладонь, и вспоминал…
– Опять всю ночь бланюкался, гнида?! Выгоню на кляп, издохнешь на паперти!
Плечо ожгло, Николай дернулся, захлопал глазами, замотал головой, соображая, где он и что происходит.
– Ох, Николашка! Ты сколько ж, гаденыш, будешь доброту мою спытывать?
На тротуаре стоял – руки в округлые бока – хозяин, Осип Матвеевич Симанов. Похлопывал по яловому голенищу короткой кожаной плеткой и глумливо ухмылялся в седоватую бороду.
– Дык где бланюкался-то – так, сморило чутка на солнце. А вы горазды сразу драться.
– Ладно, не бреши. – Дрожки натужно скрипнули под семипудовым Симановым. – Поехали теперь в скобяную, а апосля домой.
Боровнин потер ушибленное плечо, щелкнул вожжами, и экипаж покатил от вокзала к торговой площади Дна.
Пока Симанов ругался с приказчиком в скобяной лавке – зычный голос вылетал через приоткрытую витрину на улицу, – Николай слез с козел, чтоб ненароком опять не задремать. Которую ночь подряд постигал он у дальнего сеновала трудную науку – складывать печатные закорючки в понятные и не очень слова. Хорошо Алешке: корову подоил, в стадо отогнал – и дрыхни себе под кустом. А у Симанова не приляжешь среди дня, не в заводе такое поведение. Это хорошо, на людях плеткой огрел – об прошлого работника, сказывали, сырую оглоблю сломал.
– Николай? Вот так встреча!
Боровнин резко развернулся на каблуках. На него из-под кружевного зонтика радостно глядели черные угольки.
– Степанида Саввична… Доброго здоровьица вам.
– И вам не хворать, – улыбнулась Стеша. – Как ваше чтение? Закончили книгу?
Сзади бухнула дверь лавки.
– Какое ишшо чтение? Что за краля такая? С ней, что ли, ночами не спишь, Кольша?
Николай затараторил, перебивая хозяина:
– Бог с вами, Осип Матвеич! Придумаете тоже. Это учительница новая, Степанида Саввична, внучка бабки Жижихи. Соседствуем просто мы…
– Жижихина? Помню старуху, как же. И матерь твою помню, красивая была девка. Похожа ты на нее, только глаз черный. Жива Лукерья-то?
Стеша опустила глаза.
– Нет. И папа умер. Холера.
– Царствие небесное, – перекрестился Симанов. – А Жижиха-то тоже померла и полпуда муки мне так и не вернула, карга хитрая. Ну да то ее грех, чего уж…
Девушка с интересом разглядывала горластого грубияна, нисколько не смущаясь, и, когда в его речи образовалась пауза, просто спросила:
– Осип Матвеевич, а вы, случаем, не в Поповщину сейчас? Можно мне с вами?
Симанов удивленно крякнул, покачал бородой, показывая, что не одобряет такой женской смелости, но вслух сказал:
– Дык чего ж. Поехали. С такой барыней рядышком и дорога вдвое короче покажется, – и, не подав руки нечаянной спутнице, первый залез в дрожки.
Стеша улыбнулась, с благодарностью оперлась на широкую ладонь Николая и устроилась рядом с Симановым.
– Вы, выходит, работодатель Николая? – Стеша повернулась к насупленному Симанову, только они отъехали от лавки.
– Благодетель я его, господи прости! – Осип Матвеевич перекрестился на маковки Михайловской церкви и снова умолк, только изредка позыркивал из-под бровей на соседку.
А та, нисколько не смущаясь таким обращением, с доверчивой улыбкой продолжала:
– А чем же Николай у вас занимается? Его уже три недели дома не было, я справлялась у его матушки.
Николай втянул голову в плечи, пытаясь спрятать пунцовые уши.
– Дык чем занимается? Всем по чуть. Подсобляет старику, хозяйство-то большое, а ртов дюже много. И работников я да сын. Да и сын так, мякинное брюхо. Считать хоть худо-бедно выучился, а то б совсем беда, не на кого было б дело оставить. Я ж, Степанида Саввична, негоциант! – с гордостью выговорил иностранное слово Симанов. – Первый в округе! А кабы еще и за хозяйством глядеть. Ежли б не Кольша да не Дарья, сноха, давно б надорвался. Я ж ведь вдовый, Степанида Саввична, уж который год один бьюсь.