Александр Пензенский – Красный снег (страница 24)
Матушкин и Силантий Иванович, узнав, что рассказал Хабибуллин, тоже повинились, подтвердив все сказанное татарином. Жоржик упорствовал – хоть в убийстве Симановых его никто из подельников не обвинял и даже наоборот, все твердили, что сам Жоржик люто запрещал рукоприкладство, но младший Боровнин был на его совести. Однако и Жоржик, прочитав показания товарищей, долго матерился, но сдался.
Боровнина объявили в розыск. Шли недели, затем месяцы – и ничего.
В мае пришла новость от следователя Волошина: в Поповщине померла старуха Боровнина. Ее обнаружил дьячок. Бабка сидела у окна, выходившего на улицу, на калитку, привалившись головой к наличнику, будто высматривала кого-то.
На похороны отрядили двух волкодавов из «летучего» под руководством Маршала. Но сын хоронить мать не приехал. Пропала где-то на просторах огромной империи песчинка по имени Николай Боровнин.
Часть 2
В правом углу, прямо под потолком, раскачивался на тонкой серебряной нитке паучок Алешка. В подвальной каморке поддувало из высокого щелеватого окошка, и сквозняки причудливо прокладывали свои пути через Алешкино логово, летом загоняя в его сети мошкару, а зимой перебирая тонкие струны паутины, заставляя пританцовывать заготовленные на голодные времена запасы.
По ночному времени паука Николаю видно не было: лампу он зажигать не стал – керосин-то уже боле двух рублей за ведро, а уличного света хватало для того, чтобы скинуть сапоги с полушубком и найти кровать, но чтоб разглядеть паучка – нет, не дотягивал уличный фонарь до Алешкиного угла. Но Николай точно знал: там он, ждет весны, вяло перебирает мохнатыми ножками, то удлиняя, то прибирая нитку.
Паук в каморке жил всегда. Может, не один и тот же – вряд ли бывают многоногие, которые бы до трех лет жили. Но Николай у паука метрику не спрашивал – как нарек соседа в первый же день Алешкой, в честь брата малого, так с тех пор и величал.
За окном завывало – в Питер наконец-то на смену мокрому межсезонью пришла настоящая зима, с пургой, соленым снегом, с морозом, настелившим на реки узорные переправы. И то пора – Рождество уж скоро. Уже почти четыре года прошло с того Рождества…
Николай сел, опустил босые ноги на теплый пол. Сторожка его была хоть и маленькой, но очень удобно расположенной – рядом с топочной, и даже худое окошко не выстуживало тепло. Второму сторожу повезло меньше – его каморка была угловой, с холодной стеной. Николай достал папиросы, закурил, приоткрыл створку. Всякий раз в этот день он с особой старательностью уматывал себя работой, еле дотаскивал до кровати усталое тело – и всякий раз не мог уснуть, ворочался с бока на бок, часто вставал, курил, пил тепловатую воду из стоящего на табурете ведра – и вспоминал. И так два раза в год – за неделю до Рождества и ровно через неделю после Ильина дня. Две бессонные ночи в год. Уже девять набралось…
…Стеша появилась в Поповщине в последнюю субботу июля. Просто приехала со станции телега, доверху загруженная перевязанными шпагатом стопками книг и узлами, а вторая следом провезла через всю деревню вертлявую большеглазую барышню в шляпке с цветами и в городском платье. Невеликий обоз этот остановился у последнего на улице маленького домика без забора – прямо за огородом лес. Дом пустовал лет шесть-семь, как померла бабка Жижиха. Стоял с заколоченными окнами, будто спал, опустив серые морщинистые веки. А тут ожил – распахнул черные глазищи, чихнул пыльными половиками, заскрипел иссохшими половицами. По деревне к вечеру уже все знали: вернулась Стешка Лукина, внучка Жижихи. Будет учительствовать на станции, отвлекать ребятню от работы.
Николай с вечера отпросился у Осипа Матвеевича на воскресенье – хворала мать, нужно было подсобить Алешке по хозяйству: забор поправить, подоить корову – в общем, дать умотанному за неделю мальцу чуток роздыху. Вышел с утра с полным подойником из закуты, начал переливать через бумажный платок парное молоко по расставленным на лавке глиняным махоткам.
– Здравствуйте.
Николай от неожиданности вздрогнул, плеснул на серые доски из ведра, обернулся, готовясь обругать непрошенного гостя, – и замер. На него доверчиво смотрели огромные черные глаза, а их хозяйка протягивала руку. Опешив то ли от лучистого взгляда, то ли от непривычного жеста – деревенские бабы с мужиками не ручкались, – Николай машинально обтер об рубаху пятерню и пожал протянутую теплую ладошку. Рука у барышни оказалась мягкая, не чета заскорузлой лопате Николая, но рукопожатие было уверенным, без жеманства.
– Я – Степанида Саввична, буду теперь вашей соседкой.
Она указала на Жижихин домишко, и Николай только сейчас заметил произошедшие на соседском подворье изменения: окна распахнуты, на растянутой между двух верб веревке покачиваются плетеные льняные половики, а на крыльце вылизывает себя мохнатая серая кошка.
– Ага, – выдавил из себя Николай. – Прибыли, значится.
– Прибыла. Простите, а вас как зовут?
– Нас? – Николай обернулся. – А. Николай я, Степанида Саввична.
Девушка прыснула в кулачок.
– Вы меня зовите просто Стешей, хорошо? Вы же не собираетесь у меня учиться? Тогда можно без отчества.
Николай послушно кивнул.
– Ой, а это что у вас? Молоко? Прямо из коровы? Парное? Ой, как хочется. Продается?
Николай на три вопроса кивнул, на последний помотал головой.
– Сейчас.
Пробухал сапогами по ступенькам, вернулся с кружкой, налил из махотки густого молока, протянул удивительной гостье. Та чудно присела – видать, этак заместо «спасибо» у городских заведено, – приняла кружку, вдохнула сливочный запах и осторожно отхлебнула.
– Мамочки мои, как вкусно!
Жадно приникла к кружке, облилась, засмеялась, принялась вытираться белым платочком. Рассветное солнце выглянуло из-за закуты, щедро сыпануло золотом по двору, заискрило в льняных волосах Стеши, в пушистых ресницах, доверчиво распахнутых навстречу воскресному дню, – и Николай понял, что пропал. Во рту стало сухо, как после попойки. Он в мгновение выдул почти полную махотку, вытер ладонью усы.
– Я вам с собой дам. Только в погребе держите, а то скиснет.
– Ой, погреб я еще не смотрела, страшно – дверь просела, не смогла сама отпереть. И вообще, я к вам за помощью. Решила вчера печку затопить – и чуть не задохнулась. Дым всю избу затянул, насилу выветрила. Может, с печкой чего приключилось за столько лет? Поможете?
Николай молча отставил пустую махотку, вышел со двора.
В маленькой горенке явственно было видно, что у дома появилась новая хозяйка: полы только что выскоблены, стол, покрытый кружевной скатеркой, заставлен посудой, а шкаф, откуда эту посуду выселили, казалось, распух от корешков книг с золочеными буквами.
Чинить печку не пришлось: городская барышня просто забыла отодвинуть заслонку. Николай открыл дверцу, вытащил залитые водой поленья, совком выгреб мокрую золу, принес со двора сухих дров, и через минуту они уже весело потрескивали, из прокопченной трубы поднимался сизый дымок, окончательно показывая всей деревне, что пустым это место больше не будет.
Николай ополоснул над ведром руки, вытерся предложенным рушником, кивнул на шкаф:
– Божественное, должно? Ишь как блестят.
– Книги? – улыбнулась Стеша. – Нет, что вы. Сочинения различных писателей и учебники, конечно. А в Бога я не верю.
Николай захлопал глазами, перекрестился.
– Совсем? Как же так?
– Да вот так. Вы читать любите? Какой у вас любимый писатель? Мне вот Чехов очень нравится. А вам?
Николай покраснел, пробубнил в усы:
– Не читал я его, чеха вашего. Когда ж читать, когда делов от зари до зари?
Стеша улыбнулась, прищурилась с подозрением, но ничего не спросила. Подошла к шкафу, поводила пальцем по книгам, выцепила одну, обернулась к Николаю.
– Вот, прочитайте. А потом обсудим.
Николай осторожно, как хрустальную вазу, взял тонкую книжицу, повертел в руках, будто не зная, куда деть, пробормотал:
– Благодарствую. Пойду я, дел ишшо невпроворот, – и, стукнувшись лбом о косяк, выскочил в сени, оттуда на улицу и быстро зашагал к своему двору.
Стеша смотрела на его широкую спину, улыбалась и накручивала светлую прядку на палец.
– Ты чевой-то? Читать научился?
Николай чуть не бухнулся с лавки, быстро захлопнул книжку и отвесил звонкую затрещину брату.
– Совсем ополоумел – к людям подкрадываться? А ежли б я щас помер с испугу? – и для веса еще обозвал Алешку матерно, плюнул на земляной пол сарая.
Алешка почесал ушибленный затылок, но лыбиться не прекратил, протянул руку.
– Дай-ка глянуть, а? А то у Илюхи только жития да Писание. – Алешка с трепетным благоговением принял от брата книжку, посмотрел на обложку. – Чехов. Кто это?
– Кабы знать… Алешка… – Николай замялся, с неоправданным интересом начал разглядывать носки своих сапог. – Ты это… Научил бы меня грамоте, а?
Младший брат опять почесал затылок.
– А на что тебе?
– А тебе на что? – огрызнулся Николай.
– Мож, я попом хочу стать? – осклабился Алешка.
– Не бреши – у попов свои сыны есть. Научи! Я тебе рубль дам!
– И ножик свой подари!
– И оглоблей вдоль хребта! – Николай, сощурившись, поднес к носу младшего свой здоровый кулак.