Александр Пензенский – Красный снег (страница 26)
Он тяжело вздохнул и снова сверкнул глазами на попутчицу – как, прониклась? Та слушала правильно: внимательно, серьезно, а на словах о вдовости сочувственно склонила голову.
«Ишь ты, елей разливает, вдовый он, сивый пес!» – с досадой подумал Николай и вытянул по спине Звездочку.
– Ты потише с кобылой-то, – тут же донеслось сзади. – Чай, хозяйская, не твоя! А чевой-то вы, Степанида Саввична, с Кольшей об чтении гутарили?
– Так мы с Николаем договаривались обсудить книжку господина Чехова. Он брал у меня почитать, да вот все никак не выгадаем время для беседы.
– Кольша? Почитать? – Симанов хлопнул себя по толстым коленям и загоготал. – Да из него книгочей как, вон, из кобылы моей!
Николай резко натянул поводья, так что оба пассажира чуть не ткнулись в его льняную спину.
– Ты!.. Да я тебя!.. – Симанов потянулся за плеткой.
– Чегой-то вы опять на меня наговариваете? Очень я даже читать способен, Осип Матвеич!
– Хто? Ты?! – Симанов от удивления даже не донес руку до кнутовища. – Ну-кось… – Он завертел башкой, ткнул в вывеску. – Ну-кось, читай!
Николай уставился на рисованные буквы, стараясь не шевелить губами, прочесть сначала длиннющую надпись про себя, не по слогам, и, когда уже рот хозяина начал расползаться в злорадную улыбку, выпалил скороговоркой:
– Шелковыя-шерстяныя-и-бумажныя-ткани-Позднякова!
– А! – разинул рот Симанов. – Ну-кось… Ну-кось, вон ту зачти!
– Шорный-магазин-Ерохина!
Осип Матвеевич бухнулся на обтянутое кожей сиденье, забыв закрыть рот. До самой Поповщины он молчал, жевал губами, будто что-то про себя проговаривая, шевелил толстыми пальцами, словно двигая костяшки невидимых счетов, но так и не вымолвил ни слова. А его спутница смотрела на широкую спину Николая, ни разу за всю дорогу не обернувшегося, и улыбалась. Стеша была уверена, что Николай тоже улыбается.
– Ну-кось, ссади меня здесь, – хлопнул Николая по спине Осип Матвеевич, только они въехали в деревню. – Покряхтывая, он вылез из коляски. – Барышню доставишь до дому – и сразу обратно. Разговор есть. А я пока пройдусь.
Не все, что было дальше, мог помнить Николай. Потому как не всему был свидетелем. А между тем события, происшедшие вне поля его зрения, имели на дальнейшую судьбу его значительное влияние.
Покуда дрожки не свернули с улицы, Симанов смотрел им вслед, наминая в руках картуз. Потом нахлобучил его на голову и зашагал по направлению к торчащему среди крыш церковному кресту. Всю дорогу Симанов продолжал пребывать в настолько глубокой задумчивости, что даже кивком не ответил на поклон встретившегося ему у церковной площади брата Ильи. Постояв с минуту прямо посреди деревни, Осип Матвеевич не повернул к лесу, к своему дому-крепости, а поднялся по скрипящим ступенькам церквушки, потянул за скобу никогда не запираемую дверь и вошел внутрь.
Под деревянными сводами было прохладно, тихо и пахло сосновой стружкой, пылью и ладаном. Симанов достал из кармана небольшой свечной огарочек, встал у старинного образа и долго смотрел в грустные, смиренные глаза. Оранжевые лампадные блики играли на лакированном дереве, и казалось, что в очах Богородицы блестят слезы.
Наконец, в очередной раз вздохнув и перекрестившись, Осип Матвеевич запалил свой огарок от лампады, через пару секунд затушил свечку, спрятал ее обратно в карман пиджака и повернулся к выходу.
– Тьфу ты, дьявол черный!
Прямо перед ним стоял брат Илья, местный дьяк, и грустно, почти как Богоматерь, взирал на крестящегося толстосума.
– Ты чего притаился, ирод? Чуть сердце с испугу не лопнуло!
Илья смиренно улыбнулся.
– Ты же, Осип Матвеич, с Богом разговаривал, такому мешать не положено, так, стало быть.
Симанов хотел что-то сказать, но передумал, махнул рукой и выскочил на улицу. Уже безо всякой задумчивости быстро прошел проулком, поднялся на пригорок – а вот уже и дом родимый. Толкнул тяжелую калитку, громко бухая подкованными сапогами, почти вбежал на крыльцо. Полкан поднял на шум мохнатую голову, но, узнав хозяина, вернулся к своему занятию – надо было вытащить из хвоста прицепившийся репей.
– Устин! Устин!!!
Тишина.
– Дарья! Дарья!!!
Матюгнулся, сообразив, что по теплому времени в доме снохе делать нечего, вышел на двор – так и есть: из тонкой трубы летней кухни поднимался дымок.
– Дарья!!!
Сноха выскочила навстречу, вытирая о передник руки.
– Чего, батюшка?
– Устин где?!
– Устин-то?
– Устин, Устин! Не юли! Опять дрыхнет в сене где-то? Подыми глаза, пока плетью не попросил! Где?!
Дарья испуганно заморгала на грозного свекра, залепетала:
– Побьет он, меня, батюшка Осип Матвеич.
– Хто?! Устин?! Я в дому хозяин, не боись, обороню!
Поняв, что еще чуть – и Дарья завоет, не выбрав, кто из мужиков ей страшнее, Симанов сменил подход:
– Не реви. Не выдам я тебя. А будет забижать, ты мне шепни. Я его, оглоеда, оглоблей поучу. Накось. – Он вытащил из кармана кусок сахара, сунул снохе. – Где он? На дальнем?
Дарья кивнула и все-таки разревелась. Осип Матвеевич, глядя на это дело, досадливо плюнул и заковылял к дальнему сеновалу.
Устин спал на той же копне сена, на которой ночами учился грамоте Николай Боровнин. Широко раскинув руки, разинув рот и задрав в пестрое небо курчавую бороду, Устин сладко похрапывал в послеобеденной тени. Рубаха задралась, открывая начавшее круглеть пузо, и видно было, как по нему медленно, с остановками ползет мохнатая зеленая гусеница.
Осип Матвеевич недолго постоял над спящим сыном, наблюдая за моционом гусеницы, потом не торопясь достал из-за пояса плетку, распустил хвост и с удовольствием, с протяжным «э-э-эх» стеганул по голому животу.
Устин заорал, скатился с примятого сена, вытаращил глаза на родителя. Тот молча шагнул вперед, снова махнул плеткой – попал по поднятым рукам. Ничего не понимающий Устин перевернулся на четвереньки, взвизгнул от удара по спине, поднялся наконец на ноги и припустил в сторону дома. Осип Матвеевич, однако, оказался не так уж тяжел – от сына не отставал, и плеть почти с равными интервалами щелкала по рыхлой спине отпрыска. Таким манером – отец молча, сын поминутно взвизгивая – родственники вернулись во двор, где Николай уже распрягал Звездочку.
– Колька! – Устин бросился к Боровнину. – Батя умом тронулся!
– Уйди, Кольша! – прорвало наконец Симанова-старшего. – Запорю дармоеда! Насмерть запорю! Нет дитя – и это не дите! Для кого, сучий сын, я из себя и из людев жилы тяну? Кому дело оставлю, мякинное брюхо?
Из кухни на шум выскочила зареванная Дарья и замерла на пороге, в ужасе глядя на творившееся во дворе: возле будки надрывались, захлебывались лаем Полкан с Машкой, пытаясь перекричать хозяина, а Устин, спрятавшись за Николая, ухватил того сзади за плечи, выставил перед собой, будто спасительную икону, и кружил, заслоняясь от отца. Тот же продолжал бушевать, пытаясь достать сына плеткой.
– Ты, гаденыш, токмо спать да жрать горазд, да на Дашку ночами лазить! Хто детей твоих кормить будет, когда я к матери отправлюсь?! Христарадничать пойдете со всем выводком! Уйди, Кольша, а то и тебя зашибу!
– Дык я куда ж, Осип Матвеич… Охолоните, он же ж кровь ваша…
– Кровь, паскуда?! Я ему выцежу щас всю ее, кровь! Взамен той, что он из меня попил, кобель сиволапый! Шкуру дубленую его спущу! Считает, ирод, по пальцам, какой из него делец?! Колька вон читать выучился, а ты, колода пустая, токмо червы от бубей могешь отличать! Убью! У-у-у-у!
– Батюшка, не сироти! – Дарья бросилась под ноги свекру. – Пощади деток малых!
Симанов вдруг схватился за грудь, упал на колено.
– Дашка! – рявкнул Николай. – Ну-ка, воды, живо! Осип Матвеич!
Боровнин усадил хозяина прямо на землю, махнул на Устина – уйди, мол. Тот и не подумал спорить, выскочил на улицу. Расплескивая воду, вернулась Дарья, но Симанов отпихнул берестяную кружку, махнул Николаю:
– Дай-кось обопрусь.
Поднялся на ноги, только тогда глотнул воды, вытер картузом потное лицо.
– Пошли в дом, Кольша, мои книжки почитаем. Буду из тебя приказчика себе делать.
Николай допил последний глоток чая, ополоснул стакан. Достал из кармана пригоршню монет, пересчитал, тяжело вздохнул, кинул в стоящую на стойке кружку две копейки – совсем бесплатно Силантий Иванович чай пить не дозволял.
Брякнул колокольчик над дверью – хозяин перенял эту штуку у дорогих трактиров, которые с половыми в белых фартуках и веселыми девицами. Иваныч снял калоши, поставил на специальную полочку у двери. Никто не унесет: чужих в «Муроме» не бывает, а свои знают, чье добро, поостерегутся. Степенно обмахнул валенки веничком, стряхнул снег с шапки, с воротника.
– Хлопочешь уже, Николаша? Дай Бог тебе здоровья.
Силантий Иванович был обходительный, тихий. Часто поминал Бога и крестился по поводу и без оного. Ни разу Николай не слышал, чтоб трактирщик возвысил на кого-нибудь голос или обронил в сердцах матерное слово. Он никогда не ругался с посетителями, даже если кто-то из публики вел себя громко, – утихомиривать смутьянов было делом Николая. Пока тот тащил за шкирку к выходу очередного перегулявшего баламута, Иваныч семенил следом, приговаривал что-нибудь вроде: «Полтину, родимый, полтину изыми. Наел, напил, охальник, и пущай гуляет дальше с богом, авось оборонит его Господь, не даст помереть под забором», – и крестил спины.