Александр Пензенский – Красный снег (страница 27)
Вот и теперь, прежде чем стащить куцее пальтишко, Силантий Иванович мелко перекрестил Николая, пошевелил губами. Но глаза в кружку скосил – не пуста ли, не забыл ли работник уплатить за выпитое и съеденное.
– Отдохни, сынок. Чай, до вечера делов много не будет. А я уж пока похлопочу.
Это-то само собой. Так было заведено. Николай уселся в угол, на свое любимое место, поближе к печке, прислонил спину к теплой стене. Думал взять еще чая, но вспомнил, что до жалованья еще неделя, передумал. Поденщина, конечно, удобнее – каждый вечер при деньгах. Но и отложить ничего не отложишь, и матери не отошлешь. Лучше уж так. Вздохнув про мать, подумал и про Алешку. Как он там сейчас? Вроде не жаловался брательник на Симанова, да только платил Осип Матвеевич малому не в пример меньше, чем Николаю. Ох, кабы не Устин! Ведь как все устраивалось!
После той памятной порки усадил Осип Матвеевич Николая за обеденный стол, вытащил тяжелые бухгалтерские тетрадки и до самой ночи бубнил, объяснял, показывал. Как покупать, где хранить, кому и когда сбывать. Спать отпустил, только когда Николай не удержал сонную голову, бухнул лбом об стол.
А на другой день поднял затемно, еще кочеты не проголосили, велел запрягать Звездочку. Когда Николай вошел доложить, что бричка готова, Осип Матвеевич указал на стул:
– Садись. Поснедаем по-скорому и поедем. Да, вон, одежу перемени.
Он кивнул на разложенные на сундуке сатиновую рубаху, порты и пиджак – все добротное, Устина. Самого сына в комнате не было.
Не зная, чему больше удивляться: то ли приглашению за хозяйский стол, то ли обновам, – Николай молча прожевал кусок ситного[19] хлеба (вон, оказывается, богатеи какой едят), запил молоком.
– Ну, с Богом! – перекрестился на иконы Осип Матвеевич и вышел.
Весь день они катались по уезду: Дно, Порхов, опять Дно. Но раньше ведь как было: привез Николай хозяина к чайной – и сам сидит на облучке, ждет, покуда Симанов дела вершит. Ежели тот в Порхов или в Псков соберется, так можно и вовсе было или у станции в коляске дрыхнуть, или домой ехать, коли старик с ночевкой наладится. А в этот раз и в чайную с собой взял, и в город на поезде вместе поехали, и даже в банк сводил. Только в самом начале, еще у чайной, буркнул:
– Молчи и все подмечай. Потом расспрошу, что понял.
А Николай и рад молчать. В голове и так звон колокольный, как на Троицу, какие уж тут разговоры. Вот и сидел, чужие речи слушал.
А потом, когда домой возвернулись, устроил ему Осип Матвеевич проверку: что видел, что уяснил, как кто тебе показался. Молча выслушал, мотнул седой башкой и отправил спать.
Наутро чудеса продолжились. Хозяин опять велел запрягать, но сам не поехал. Открыл сундук, достал оттуда кожаный кошель, отсчитал несколько бумажек.
– На. Поедешь к Шейницу, пущай сымет мерки. Закажешь две рубахи, два костюма, в каких приказчики ходят. Да не забудь, скажи, что ты от Симанова. И это, – он чуть помедлил, послюнявил пальцы, – еще возьми. Сапоги купи и ботинки на лето. У Иван Федорыча в лавке. И пальто на зиму.
Николай опомнился уже за воротами. Натянул поводья, вытащил из кармана купюры, пересчитал. Пятьдесят рублей. Да он в жизни таких денег разом в руках не держал.
Вернулся к вечеру. Распряг кобылу, поводил по двору, напоил, кинул овса. Умылся с дороги у колодца, поднялся в дом. Симанов с Дарьей и внуками готовились ужинать. Устина опять не было.
– Садись, бери ложку. – Осип Матвеевич подвинул ему миску.
– Вот. – Николай положил на стол оставшиеся деньги.
Старик удивленно хмыкнул, сгреб сдачу, сунул в карман.
– Ешь. А опосля разговор будет. Сурьезный.
После ужина они вышли во двор. Хозяин уселся на лавку, Николай устроился на чурбаке напротив, изготовился слушать. Осип Матвеевич помолчал, глядя на опадающее солнце, крякнул и заговорил:
– Старею я, Кольша. Чую силу еще в себе, да знаю, что близко уже донышко. И то ведь – шестой десяток донашиваю. Это тебе не песий чих. А? Молчишь? А то ж. Молчи да слушай. Я ведь крепость еще помню. Четырнадцать мне было, когда царь-батюшка Александр ослобонил народ от нее-то, от крепости. Всю жизнь ведь с утра до ночи без роздыху. Сначала с отцом горбатили, все вдвоем, чтоб землицу выкупить. Порода у нас, видать, такая, скупая на мужиков: я у отца один сын, Устин у меня тако же. Так что все на нас двоих. Посля того как батюшка преставился, самому пришлось мозгой шевелить. И ничего, сдюжил. Гляди, как развернулся. Первейший торговец в уезде, не вша мужицкая. Да тяжко одному-то. Помощник мне нужен. Думал, Устинка таким станет. Да где там. Ему бы Дашку тискать да дрыхнуть. Пить по-мужчински – и то не научился. Но все ж сын. А как подумаю, что помру – и все ему останется, так сердце и заходит. Пропустит все скрозь пальцы, ирод. Не так его – детей с Дашкой жалко. Потому и нужен мне помощник. Чтоб к моей силе остатной другую приложить. Чтоб, когда помру, мошна пополнее была. Чтоб людишки вот где были, – он потряс рябым кулаком, – вздохнуть чтоб без спросу не думали. Вот на что мне сил надобно. Глядишь, не промотает тогда все оглоед. Да на тебя глядючи, может, и за ум возьмется, а? Молчишь? И то, чего ты сказать-то можешь. Слушай, чего решил я. – Осип Матвеевич решительно хлопнул себя по коленям, поднялся. – Будешь со мной дела делать. Научу тебя всему. Человеком сделаю. Сам на ноги встанешь, мать с братом сыты будут. Деньгами не обижу, а словом – могу. Терпи! И запомни накрепко: хоть копейку утянешь – прибью и со двора сгоню! Не просто сгоню – за Урал-гору упеку! И главное затверди: работать будешь справно – жить будешь сладко. Но Устин – сын. Какой бы ни был, а все для него зарабатываю. И ты, стало быть, тако же станешь.
– Осип Матвеич…
– Молчай! Соплей твоих мне не надобно. Работой «спасибо» скажешь. А теперича спать ступай. Завтра в Псков поедем.
И завертелась, закрутилась мельница дней, заскрежетала тяжелыми жерновами. Первый месяц Николай всюду таскался молчаливой тенью за хозяином, смотрел, слушал, впитывал. Под Покров Симанов доверил новому помощнику совершить первую сделку – под присмотром, само собой, но в этот раз рта не раскрыл сам Осип Матвеевич. Николай сильно волновался, может, оттого и вышло все нежданно хорошо: втюхал чухонскому перекупщику десять подвод льна по цене, по которой обычно до Петербурга доставляли. А Боровнин уговорил покупателя самого своими лошадьми из Поповщины забрать. Симанов потом даже водки поставил в трактире.
А к Рождеству установился у них окончательный порядок: всю неделю Николай сам дела ведет, к субботе особо важные накапливает, и прямо после обедни уже хозяин накопленное разбирает в чайной у станции. В воскресенье – законный выходной, сам себе хозяин.
И воскресений этих ждал Николай пуще… Да он и сам не мог сказать, долгожданнее чего они были, – не так уж богата на радости была его прежняя жизнь. А самое первое, должно, вовек не забудется. Выдалось оно почти через полтора месяца после той совместной поездки со Стешей и Осипом Матвеевичем – до того безо всяких выходных приходилось кружиться. А тут хозяин, раскрасневшись от очередной удачной сделки и выпитого чая, с деланой суровостью проворчал:
– У матери-то давно не был? Нехорошо это. Непочтение. Завтра не нужен ты мне, с вечера домой ступай. Да не забудь с прибытка гостинец купить. Шаль иль душегрейку какую. Час тебе даю, пока я еще почаевничаю.
В лавке на вокзальной площади Николай купил самый дорогой шерстяной платок и чуть было не взял еще один, с большими красными цветами и сказочными птицами. Не матери, конечно. Но представил себе, как Стеша разворачивает подарок и хохочет, – и передумал. Не порадуется она золотому шитью.
Вышел на площадь, покрутил головой, отыскал нужную вывеску. Внутри было тесно, пусто и пахло пылью. Он громко чихнул, а когда открыл глаза, то увидел перед собой маленького, лысого и крючконосого человечка в круглых очках и черных нарукавниках поверх сорочки.
– Добрый вечер, молодой человек. Чем могу быть вам полезен?
– Я… Мне бы книжку…
– Весьма похвальное желание! – Плешивый всплеснул нарукавниками. – Интересуетесь конкретным автором? Себе выбираете или планируете презентовать кому-либо?
– Мне бы из Чехова чего-нибудь. Новое, мож, написал чего?
Книготорговец укоризненно посмотрел поверх стеклышек.
– Увы, юноша, Антон Павлович больше не пишет. Но если очень хочется, то вот, возьмите эту. – Он снял с полки тонкую книжицу, положил на прилавок. – Александр Иванович Куприн «Памяти Чехова». Очень искреннее произведение.
Дождавшись, пока томик завернут в оберточную бумагу, Николай буркнул «спасибо», сунул покупку под мышку и звякнул дверным колокольчиком.
Когда он подъехал к чайной, Симанов как раз вылезал из-за стола, красный и довольный.
– Купил? Ну-кось! – Он пощупал ткань толстыми пальцами, причмокнул. – Хороший. Ну, поехали с богом.
Через лес Николай несколько раз срывал Звездочку в галоп, так что Осип Матвеевич не выдержал, ткнул в спину кнутовищем.
– Не гони, дурак! Что в пути сбережешь, потом на выгул кобылы потратишь. Дождется тебя твоя Стешка, не сгинет никуда!