Александр Печерский – Черное солнце (страница 46)

– Дерьмо! – раздался у меня за спиной сдавленный крик по-немецки, который заглушил негромкий хлопок выстрела. Расчет оказался верным. Когда я встала с колен и обернулась, охранник с изумленными глазами смотрел на меня и медленно сползал по стенке. На его бедре, чуть выше левого колена, камуфлированные брюки дочерна намокли от крови, сквозь сцепленные на ране ладони обильно текла темная кровь, крупными вишневыми каплями капая на линолеум.

– Что стоите как истуканы? Проявите же наконец гуманность и окажите нашему немецкому другу первую помощь, – сказала я, усмехнувшись.

Затем, подойдя ближе и отпихнув ногой валявшийся на полу автомат, я грубо схватила террориста за плечо и рывком опрокинула его на линолеум пола лицом вниз, заломив руки за спину, не обращая никакого внимания на сдавленные стоны раненого.

– Доктор, не стойте же соляным столбом! Есть у вас скотч или широкий лейкопластырь? – пришлось рявкнуть на врача.

Видя, что тот, будто очнувшись, резво метнулся к шкафчику с медикаментами, я перевела взгляд на капитана:

– Сейчас я его качественно спеленаю, доктор перевяжет ему рану, и вы тихо, как мышки, посидите в лазарете, пока я схожу на мостик. А затем мне предстоит еще один малоприятный визит – в кают-компанию. Насколько я понимаю, на борту осталось всего двое дееспособных фрицев?

– Вероятно, – пожал плечами бледный, словно только что загрунтованный холст, капитан.

– Ну вот и славненько. Оставайтесь здесь, пока я не вернусь.

С этими словами я выскользнула из лазарета, плотно прикрыв за собой дверь.

Мыс Неупокоева, законсервированная полярная станция, наши дни

…Костерок догорал, из котелка умопомрачительно пахло настоящей дальневосточной ухой, на равнину опустилось светлое покрывало тумана, и вот уже только снежные купола вдали излучали призрачный голубоватый свет. Белая полярная ночь окончательно вступила в свои права.

– Илья Тимофеевич, – спросил Егор, – а может, вы нам все-таки поведаете свою историю? Двадцать пять лет лагерей – это ведь, можно сказать, целая жизнь.

– Хорошим людям чего ж не поведать? Расскажу, – задумчиво произнес рыбак, наливая в железную кружку водку из помятой солдатской фляжки. – Только кружка одна, уж не посетуйте, – проговорил он, пуская выпивку по кругу.

Выпили. Помолчали. Стало заметно холоднее. Егор встал и подбросил в костер плавника. Пламя весело взметнулось вверх.

– Началась эта история в Смоленске, еще в 1941 году. Я тогда совсем молодым лейтенантом был, командовал взводом НКВД. Мы городской вокзал удерживали, что в южной части города. Немец наступал, почитай, беспрерывно, не давая нам передышки. Восемь атак мы отбили, вокзал в руинах, от роты человек пятнадцать осталось. И вот на девятой контузило меня. Очнулся среди погибших товарищей, а кругом немцы. Отлежался до темноты, потихоньку выбрался из города и подался в леса. А на второй день мне повезло – на партизан наткнулся. Действовал в тех краях отряд, «Дед» назывался. Оклемался я только дней через десять. Командир наш, Харитоныч, в разведку меня определил. И вот пошли мы в поиск, а на окраине города напоролись на головорезов из зондеркоманды СС. В общем, приняли бой. Трое нас было. Через несколько минут остался я опять один. Последний патрон не оставил, в фашистов выпустил. И спеленали они меня как котенка.

– Не успели застрелиться? – спросил Белосветов.

– Да нет. Жизни себя лишить – дело нехитрое. Задание я еще одно секретное имел. Разведка эта так, для отвода глаз была. Мы сами эту зондеркоманду искали. Так что не застрелиться, а живым к ним попасть – вот какая задача была. Дело в том, что примерно через неделю после того, как я в отряд попал, начальник мой непосредственный еще по Смоленскому НКВД на отряд вышел, с медсестрой молоденькой и несколькими бойцами. Вообще-то окруженцев тогда много к нам выходило. Так вот, полковник этот, или майор НКВД, что тогда было одно и то же, поставил мне задачу: сдаться немцам и выдать «особо секретную информацию». «Мульку», значит. Только попасть в плен следовало как бы случайно. Нужно было, чтобы немцы во что бы то ни стало в эту дезинформацию поверили. На допросах я выложил немцам все, как было задумано. Не сразу, конечно. Покочевряжился несколько дней для правдоподобности. Хоть и хитрые они, черти, но, как вскоре выяснилось, все же поверили мне. А еще через неделю отправили немцы меня под охраной на аэродром, в Берлин лететь. Вылетели, но самолет наши зенитчики сбили. Совершили аварийную посадку на поле. Тут уж я не оплошал, вырубил летчиков и дал деру. Перешел линию фронта и докладываю: – так, мол, и так – задание выполнено. А в Особом отделе спрашивают: «Какое задание?» Я доложил как положено. Связались они с партизанским отрядом, а там понятия не имеют, о каком таком секретном задании я толкую. Я говорю: «Полковника спросите». А из отряда сообщают: «Погиб ваш полковник в ночном бою». Помутузили меня еще маленько особисты и на заседание ОСО, или «тройки», бросили, так тогда военный трибунал назывался. Там приговор в течение двух минут – расстрел. Вывели на задний двор, конвой уже в шеренгу с винтовками наизготовку стоит, а тут генерал, не помню его фамилию, приехал. Посмотрел на это все, а обстановка на фронте сами знаете какая была. В общем, приговор изменили и отправили меня в штрафбат.

– Ну ты, батя, даешь, – проговорил Егор и протянул рыбаку кружку.

– А что? Все нормально, все правильно. Время, сынки, такое было. Иначе никак нельзя. Оказался я со своим штрафбатом под Волоколамском. Метель, холод, горячую жратву три дня не подвозили. Оно и понятно, кто с нами, врагами народа, считаться будет. Впереди нас высотка, за высоткой деревня, и приказ – взять все это хозяйство немедленно. Пошли в атаку, а на высотке одних пулеметов штук пять. Залегли, немец лупит очередями, да так, что головы не поднять. Ракеты в небо пускает, видно все как днем. А мы лежим на белом снегу в своих черных ватниках и подыхаем по очереди. Рядом со мной кореш залег, Виталька Скороходов, бывший капитан. Шепчет мне на ухо, что, если сейчас не встанем и не пойдем в атаку, всем хана – перебьют как зайцев. Я киваю, мол, согласен. А он мне: «Поднимаемся на раз-два». Встали мы и броском вперед. Оглянулся я уже на высоте. Наши, все как один, в атаку бросились. Ворвались на высоту, сшибли немцев и, не останавливаясь, погнали их до деревни. На окраине до рукопашной дошло. Вот тут меня в грудь и достала пуля немецкая.

– Вас должны были реабилитировать как искупившего свою вину кровью, – авторитетно заметил Белосветов.

– До этого дело, к сожалению, не дошло, – горько вздохнул Илья Тимофеевич, – упал я без сознания, а немец в контратаку пошел и отбросил наш батальон на исходные рубежи. А я так и остался лежать на высоте, в трех метрах от немецких траншей. От холода пришел в себя, слышу совсем рядом немецкую речь. Ну, думаю, все – отвоевался. А как представил себе, что опять у немцев в тылу оказался, меня аж в жар бросило. Теперь мне один путь – в расход. Наши второй раз ни за что не поверят, что не сам к немцам ушел. Осмотрелся осторожно вокруг, гляжу: рядом Виталик лежит, ну, я вам рассказывал – капитан. Пощупал, а он холодный уже. Я ватник на нем расстегнул и документы забрал. Собрался с силами и пополз потихоньку, да только силы не рассчитал – потерял все же сознание. Очнулся в избе деревенской, рядом бабка хлопочет. Оказалось, внучка ее семилетняя поехала на дровнях в лес за хворостом и нашла меня. Я без сознания, снегом замело почти целиком, хорошо, что лицо растаяло. Девочка меня откопала, растормошила, я на сани влез и опять вырубился. В общем, вылечила меня бабка. По счастью, немцев в деревне постоянных не было. А если заезжали, бабка с девочкой меня в сарае прятали. Когда уходил от них, бабка попросила:

– Обещай, если жив останешься, внученьку мою удочеришь. А то помру я, круглой сиротой ребенок останется. А я ей скажу, что ты отец ей. Как тебя полностью величать-то?

Тогда-то, неожиданно для себя, я и назвался именем своего друга, который погиб у меня на глазах еще в Смоленске. Там в июле 41-го такая каша была, что похоронку вряд ли кто на него послал. А документы свои от греха подальше решил я у бабки в сарае схоронить. Дал ей обещание позаботиться о внучке и двинул на восток. И вскоре перешел линию фронта. Меня опять в Особый отдел направили, только теперь я ученый стал. Проверили меня особисты, все оказалось чисто, и вот так стал я лейтенантом Прохоровым Олегом Васильевичем. Потом воевал, дошел до Берлина уже подполковником, командиром разведбата, полным кавалером орденов Славы.

– Что же произошло? Узнал кто-то из бывших сослуживцев? – предположил Егор.

– Прямо в точку. Узнала меня 11 мая 1945 года в городе Берлине одна сволочь. Из Особого отдела. И как вспомнил-то, гад? Арестовали меня и впаяли двадцать пять лет лагерей. Вот так-то.

– А девочку удочерили? – севшим от волнения голосом тихо спросил Белосветов.

– Да, обещание свое я выполнил. Списался с ней из лагерей. Она документы сама все оформила.

– А сейчас она где? – спросил Егор.

– Вышла замуж, во Владике живет с мужем и двумя сыновьями. Я раз в год к ним в гости выбираюсь.

– Давай, батя, выпьем за тебя, – поднял кружку Егор, – выпало на твою долю немало. Но я искренне преклоняюсь перед вашим мужеством и стойкостью. А вы не делали попыток восстановить себя в правах? Ну, чтобы звание вернули, награды?