Александр Павловский – Мёртвые мухи (страница 5)
Парень двинулся вперёд. В последний момент девушка увидела его лицо – нижнюю часть со шрамом от уха. Знакомый шрам. Как у…
Удар. Маньяк рухнул, хватая ртом воздух. Последнее, что он увидел – сапоги парня, испачканные в той же грязи, что и его собственные.
Девушка пришла в себя у фонтана. Парень склонился над ней, его руки дрожали, когда он накладывал повязку из своего платка.
– Почему… – начала она, но он приложил палец к её губам.
– Ты не понимаешь. – Его глаза были пусты, как экран выключенного телевизора, а голос звучал глухо, как сквозь воду. – Это еще не конец.
Дождь затянул город в мокрую пелену. Вода стекала по стенам домов, смывая следы борьбы, но не вину. Маньяк полз вдоль кустов, оставляя за собой алую дорожку, которую дождь превращал в розоватую жижу. Его пальцы впивались в асфальт, оставляя следы. Каждый вдох обжигал легкие, будто внутри него тлели угли. Ребра, сломанные ударом парня, впивались в плоть, как ножи. Голоса в голове молчали. Впервые за годы – абсолютная тишина.
Он добрался до канализационного люка. Решётка была сорвана, и чёрная пасть тоннеля зияла, словно приглашая в последнее убежище. Тоннель пах смертью. Гниющие отбросы, плесень, что-то сладковатое – трупы крыс или его собственная разлагающаяся воля. Но вместо того, чтобы спуститься, он рухнул на спину, встав лицом к лицу с небом. Дождь бил в глаза, смешиваясь с чем-то тёплым и солёным. Слёзы? Кровь? Неважно. Всё текло. Всё растворялось.
Город вокруг него дышал хрипами. Где-то вдали сирена скорой резала ночь, но звук казался чужим, как из другого измерения. Он попытался подняться, но тело не слушалось. Левая рука безжизненно болталась – вывихнутая при падении.
– Лера… – хрип вырвался из пересохшего горла.
В ответ завыл ветер, принеся запах лаванды. Её запах. Он зажмурился, и тогда увидел:
Они в парке. Она в белом платье, которого никогда не носила. Кулон на шее сияет, как луна. «Почему ты меня предал?» – её губы не двигаются, но голос заполняет пространство. Он хочет ответить, но во рту – песок. Её лицо расплывается, превращаясь в лицо той девушки с переулка. В глазах – тот же ужас.
Он дернулся, ударившись головой. Боль пронзила висок, но отрезвила. Нужно двигаться. Нужно…
Сквозь туман в сознании он различил мутные огни где-то впереди. Свет. Тусклый, желтый, как гной. Туда. Туда доползти. Первые метры дались адской пыткой. Каждое движение рвало рану на боку, где лезвие парня вошло под ребро. Кровь уже не текла – сочилась, густая и тёмная.
Лужа перед ним дрожала под ударами дождя. Он заглянул в неё, как в проклятое зеркало. Отражение моргнуло: вместо его лица – лицо Леры. Не той, что помнил он, а искажённое – с впалыми щеками, проваленными глазами, кожей, обтягивающей череп.
– Ты… – он протянул руку, и отражение повторило жест. Пальцы коснулись воды.
Он отдернул руку, как от огня. Вода забурлила, и отражение рассыпалось на сотни лиц: все его жертвы. Девушки, чьи имена он забыл. Их глаза смотрели на него из глубины, их рты шевелились в беззвучном крике.
– ЗАТКНИТЕСЬ! – он ударил по воде, разбрызгав кровавые капли.
Но когда рябь улеглась, в луже осталось лишь его лицо. Старое. Морщинистое. Чужое.
В кармане пальто что-то жгло. Он нащупал кулон – серебряный полумесяц. Металл был горячим, будто только что вытащен из горна.
– Ты… обещал… – прошептал он, сжимая украшение.
Его рука дрожала, когда он попытался надеть цепочку на шею. Не получилось. Пальцы скользили по мокрой коже. Кулон упал в лужу, заставив отражение снова исказиться.
Лера стоит над ним. Но теперь она – ребёнок. Та самая девочка с рыжими косами, которую он видел у школы. «Папа, – говорит она, и это слово режет, как нож. – Ты же должен был меня защитить».
Он закричал. Крик подхватил ветер, разнеся по переулкам. Где-то завыла собака, вторя ему.
– Я пытался! – он бил кулаком по луже, разбрызгивая грязную воду. – Я пытался всех спасти! Чтобы ты вернулась!
Но Лера-ребёнок лишь качала головой. Её образ таял, смешиваясь с дождём. Осталась только лужа. Только он. И кулон на дне, как серп луны, упавший с неба.
Он пополз дальше, таща за собой неподвижную руку. Мутные огоньки горели так близко, но расстояние казалось бесконечным. В глазах темнело. Тело горело.
Внезапно земля ушла из-под него. Он скатился в канаву, наполненную дождевой водой. Жидкость хлынула в рот, в нос. Он забился, пытаясь встать, но тени снова обступили его.
Девушка в плаще цвета ржавчины стоит на краю канавы. В руках – фотоаппарат. Щёлк. «Теперь ты часть архива», – говорит она, и её голос звучит как голос Леры. Рядом с ней – парень в капюшоне. Его лицо скрыто, но на руке виден шрам-полумесяц.
Маньяк протянул руку, пытаясь схватить её. Но девушка растворилась, как мираж. Вместо неё в канаву упал осколок зеркала. Он поднял его дрожащими пальцами.
В отражении увидел себя – мальчишку лет десяти. Тот самый день, когда отец впервые ударил его за разбитую вазу. Кровь на полу. Крик матери: «Перестань!»
– Нет… – прошептал он. – Это не я…
Но мальчик в зеркале плакал. И в его глазах уже горела та же искра, что позже станет огнём безумия.
Сознание уплывало. Он больше не чувствовал боли. Дождь стихал, уступая место тишине. Где-то далеко звонили колокола – или это гудели провода над головой?
Он перевернулся. Лужа в канаве отражала клочок неба. Там, среди туч, проглянула луна – полумесяц, точь-в-точь как кулон.
Его пальцы нащупали нож. Последние силы ушли на то, чтобы поднести лезвие к горлу. Но вместо удара он уронил оружие. Металл звякнул о камень.
– Не сегодня… – он не знал, кому говорит: Лере, жертвам, себе. Воздух выходил из лёгких со свистом. – Прости.
Глаза закрылись. В последний миг он увидел:
Парень в капюшоне стоит над ним. В руке – тот же нож с зубчатым лезвием. «Цикл завершён, – говорит он. – Теперь ты свободен». Но это неправда. Потому что где-то в другом переулке уже рождается новый маньяк. И новый спаситель. И девушка, которая станет призраком.
Лужа впитала его последний вздох. Дождь смыл кровь. Город вздохнул и продолжил спать.
А кулон на дне лужи, покрытый грязью, всё ещё слабо светился. Ждал следующего, кто поднимет его. Чтобы история повторилась. Снова. И снова.
Глава 2 «Спаситель с лезвием»
Осень в городе пахла горелой листвой и одиночеством. Воздух, пропитанный запахом гниющих яблок и дизельным выхлопом, обжигал лёгкие. Тротуары, усыпанные листьями-скелетами, хрустели под ногами, словно кости невидимых существ. Он шёл, втягивая голову в плечи, будто пытаясь спрятаться от собственных мыслей. Куртка, пропитанная запахом старого дыма, не спасала от холода – тот пробирался под кожу, заставляя мышцы дёргаться в такт шагам. В кармане складной нож давил на бедро, напоминая о себе при каждом движении. Лезвие, холодное и непрошеное, жило своей жизнью будто второе сердце. Он не помнил, зачем взял его сегодня. Не помнил, как оказался на этой улице. Но тело вело само – ноги знали маршрут лучше разума.
На перекрёстке Садовой и Третьей ветер гнал по асфальту конфетный фантик, застрявший в трещине ещё летом, а затем сорвал с дерева последний кленовый лист. Тот прилип к его щеке, словно окровавленный пластырь. Он смахнул его, и взгляд упал на запястье – свежий шрам-петля пылал, будто его снова прижигали сигаретой. «Сам наказал себя», – соврал он врачу. Но правда была страшнее: шрам появился ночью, когда он проснулся от запаха гари и нашёл на подушке пепел.
Город вокруг дышал, как старый пёс: тяжело, хрипло, с перебоями. Стены домов шептались, тени на асфальте двигались на секунду позже, чем должны были. Фонари моргали, будто подмигивая чему-то, что пряталось в переулках. Он знал это место – аллея вела к старому мосту, где часто бродили те, кому не место среди обычных людей. И где пять лет назад нашли тело девушки. Где-то за спиной хрустнула ветка. Он обернулся – никого. Только тень от рекламного щита колыхалась на стене.
Но сегодня здесь было что-то ещё.
За три часа до этого он сидел в своей квартире, разбирая ножи.
Комната была маленькой, заставленной коробками с плёнками и различными вырезками из газет. На стене – карта города, испещрённая красными крестами. Места, где исчезали девушки. Он пытался найти подсказки или совместить то, что имеет в одно русло. Ничего не выходило, а между тем, макулатуры всё прибавлялось.
Он протирал лезвие складного ножа, когда вновь услышал «Голос».
– Сегодня. В 18:17. Там, где сломаны фонари.
Голос звучал как его собственный, но искажённый – будто записан и прокручен назад. Такое называют «чуйкой».
Он не удивился. Голоса приходили часто. С тех пор, как…
Нет. Не вспоминать.
Он встал, открыл шкаф и потянулся к полке, где среди макулатуры и фотографий лежал пистолет. Старый «Макаров», незарегистрированный. Проверил обойму – пусто. Пистолет был больше бутафорским, но выглядел настоящим.
– Не понадобится, – прошептал Голос. – Возьми нож.
До 18:17 оставался час.
Он вышел на улицу, и город встретил его осенним холодом. Воздух пах дымом и мокрым асфальтом. Люди спешили по своим делам, не замечая, как тени от фонарей слишком долго задерживаются на стенах.