Александр Павловский – Мёртвые мухи (страница 4)

– Тень в углу, принимающая форму человека.

– Зеркало, где его отражение держалось за голову.

– Красные нити на стене, теперь похожие на сосуды.

Голоса слились в рёв:

– ТЫ УБИЛ НАС!

Он упал на колени, прижав фотоаппарат к груди. В ушах зазвучал звон – высокий, пронзительный, как сигнал тревоги. Из всех щелей пополз туман, пахнущий ладаном и мокрыми листьями.

На полу перед ним возникла лужа. Не вода – чёрная, маслянистая. В ней отражалось небо с кроваво-красной луной. Рука – её рука – вынырнула из глубины, схватила его за горло.

– Пришло время платить, – прошипела Лера, её лицо наполовину скелет, наполовину – девушка с фотографий.

Он закричал. Крик разорвал тишину, спугнув голубей на карнизе. Когда он открыл глаза, был уже рассвет.

Он лежал на полу в луже собственного пота. Фотоаппарат валялся рядом, объектив треснул напополам. Стена с фотографиями была цела, нити провисли, как паутина после дождя.

В квартире царила тишина. Даже часы не тикали. Он подполз к окну, распахнул его. Воздух пахнул дождём и свежестью. Где-то вдали, на железной дороге, прогрохотал поезд.

На столе звякнул телефон. Уведомление в календаре: «Сегодня. 18:17. Тот же маршрут».

Он посмотрел на свои дрожащие руки. На запястье – синяк в форме пальцев.

Город просыпался. Девушка в плаще цвета ржавчины шла к автобусной остановке, даже не подозревая, что сегодня станет свидетелем его падения. А он, глядя на разбитый фотоаппарат, понял: голоса не ушли. Они просто ждут.

Как и он.

За окном ветер сорвал последний лист с клёна. Он полетел вниз, кружась в танце, который когда-то восхищал её. Теперь это был всего лишь ещё один опавший лист.

Но где-то в глубине, за гранью разума, детский смех повторил:

– Слабак.

Солнце упало за горизонт, оставив после себя багровый шрам на небе. Улицы города погрузились в синеватую мглу, где тени домов растягивались, как когти. Она шла по аллее, сжимая в руке ключи – старый советский брелок в виде медвежонка, подарок от бабушки. Его тусклая позолота царапала ладонь, напоминая: «Не задерживайся. Не сворачивай. Не дыши слишком громко».

Она знала, что за ней следят. Не сегодня – всегда. Чувствовала это спиной, будто кто-то водил по ней лезвием ножа, не касаясь кожи. Но сегодня было иначе. Воздух вибрировал от напряжения, как струна перед разрывом. Даже вороны молчали, усевшись на проводах, словно ожидая сигнала.

Он стоял за углом аптеки, его чёрное пальто сливалось с кирпичной стеной. В руках – нож. Не обычный кухонный, а кинжал с волнообразным лезвием, найденный на блошином рынке. Старик-продавец тогда сказал: «Этот клинок режет не плоть, а душу». На рукояти была гравировка – цифра «22». Его число. Число циклов. Число её лиц в альбоме.

Она приближалась, шаги отдавались в его висках ритмичными ударами. Раз-два. Раз-два. В такт голосам, которые сегодня молчали – редкая милость. Может, они наконец насытились? Или просто копили силы, чтобы кричать громче, когда он вонзит сталь в её грудь.

Он видел её лицо в видоискателе сотни раз, но сейчас оно казалось чужим. Глаза – слишком широко открыты. Губы – поджаты, как будто она знала. Могла ли знать? Ветер донёс запах её духов – ваниль и полынь. Лера тоже любила полынь. Говорила, что это запах свободы.

Он шагнул из тени, когда она проходила мимо фонаря с разбитым плафоном. Свет мигал, создавая стробоскоп из кадров: Её взгляд, полный ужаса. Нож, поднятый над головой. Тень на стене – не его, а чья-то другая.

– Почему ты… – её голос сорвался на полу звуке.

Клинок опустился. Она инстинктивно подняла руку – ключи впились в ладонь, но лезвие прошло глубже, разрезав кожу до кости. Боль ударила в мозг белым светом. Кровь брызнула на его лицо, тёплая, как слёзы.

– Ты должна исчезнуть, – прошипел он, но голос звучал чужим. Голосом отца? Леры? Своего двойника из зеркал?

Она упала на колени, прижимая раненую руку к груди. Брелок с медвежонком звякнул об асфальт.

– Зачем? – она задыхалась, но не кричала. Как будто ждала этого годами.

Он замер, нож дрожал в руке. В её глазах отразился не он, а кто-то другой – девушка в белом платье, стоящая на краю моста. Лера. Всегда Лера.

Голоса вернулись, заглушая всё:

– ДОВЕРШИ! – рев мужчины с хрипотцой.

– Она не та, – плач ребёнка.

– Убей, чтобы я могла жить, – шёпот Леры.

Он замахнулся снова, но в этот момент фонарь погас. Темнота ударила по глазам. Когда свет моргнул вновь, перед ним стояла она – но не раненая девушка, а Лера. Рыжие волосы, шрам над бровью, белое платье, мокрое от речной воды.

– Ты обещал меня защитить, – сказала Лера, и из её рта хлынула чёрная жидкость.

Он отшатнулся, споткнулся о канализационный люк. Нож выпал из руки, зазвенев об асфальт. Лера (не Лера? призрак? галлюцинация?) шагнула вперёд, её пальцы впились в его плечи.

– Ты заменил меня ими, – она кивнула на девушку, которая ползла к переулку, оставляя кровавый след. – Но я всё равно здесь. В каждом твоём ударе. В каждом снимке.

Он закричал, отбрасывая видение. Когда морок рассеялся, девушка исчезла. На асфальте осталась лишь лужа крови да брелок с медвежонком, сломанный пополам.

Она бросилась бежать. Туфли цокали по асфальту, ритмично, как метроном. Он последовал, наслаждаясь игрой. Узкий проход между бытовками встретил их тьмой и запахом мочи. Её силуэт метнулся влево, споткнулся о разбитую бутылку. Хруст стекла под его ботинками напомнил тот день – Лера, падающая с велосипеда, кровь на гравии…

– Стой! – рычание вырвалось само. – Я не хочу…

– Лжешь, – прошипели голоса. – Ты всегда хотел.

Она прижалась к дереву с обратной стороны бытовки. В свете пробивающейся луны её лицо было искажено ужасом. Так же смотрела Лера. Так же. Всегда так же.

– Почему я? – спросила она, зажмурив глаза.

Он замер. Вопрос висел в воздухе, как нож на нитке.

– Потому что ты… – он искал слова, но нашёл только чужие. – Ты похожа на ту, которую я потерял.

Где-то вдали завыла сирена. Голоса заглушили её:

– Режь! Режь! Режь!

Он нащупал нож на поясе. Она вцепилась ему в горло, её кровь капала на пальто. В этом аду он вдруг увидел её – настоящую. Не Леру. Не призрак. Девушку со жгучим желанием жить, с бабушкиным брелоком, с родинкой на шее, которой не было на фотографиях.

Нож медленно опустился.

– Прости, – выдавил он.

Она замерла, её дыхание обжигало губы. Где-то в полутьме хрустнуло стекло.

Она опустила руку и прошептала, едва слышно:

– Ты уже мёртв. Просто ещё не упал.

Внезапно тень встала между ними. Парень возник будто из воздуха – высокий, в чёрном худи, лицо скрыто капюшоном. Его движения были слишком плавными, неестественными, как у марионетки.

– Уходи, – голос парня звучал плоско, без эмоций.

Маньяк замер. Нож дрожал в руке. Голоса в голове взревели:

– УБЕЙ И ЕГО!

Парень шагнул вперёд. Из рукава худи блеснуло лезвие – нож с зубчатым краем, словно для разделки мяса.

– Я предупреждал, – сказал он, и в его интонации что-то дрогнуло – будто два голоса заговорили в унисон.

Девушка прижалась к дереву, зажимая рану на руке. Кровь сочилась сквозь пальцы, капая на асфальт. Капли складывались в узор, похожий на восьмёрку – символ бесконечности.

Маньяк бросился вперёд. Нож свистнул, целясь в горло, но парень увернулся с невозможной ловкостью. Его удар пришёлся в бок – точный, выверенный, будто он знал, куда бить. Хруст рёбер отозвался эхом.

– Она… – маньяк захрипел, отступая. – Не твоя…

Парень не ответил. Его нож вспорол воздух, оставляя серебристый след. Маньяк отпрыгнул, спина ударилась о ножку сломанного фонаря. В глазах поплыли круги – где-то на краю сознания Лера смеялась, держа в руках серебристый кулон.

– Всё кончено, – прошипел маньяк, поднимая окровавленный нож.