Александр Палмер – Инженер Пахомов. Сказка об утраченном времени. Главы из романа (страница 3)
Конец фразы Пахомова заглушили два трамвайных вагона, прогрохотавших сначала мимо новоиспеченных побратимов, а затем, укоризненно покачивая красными боками, удалившихся вдоль Лебяжьей канавки в сторону Кировского моста и заголенного генералиссимуса.
– «Старорежимному»? – переспросил Фотс, и сам же ответил:
– Может быть, тогда двинем в сторону Невы – у крепости я видел красивую плавучую ресторацию… или в Асторию: ваши власти любезно оставили там, как вы говорите, старорежимное заведение.
Пахомов напрягся. Он теребил в кармане сиротливую бумажку и старался определить на ощупь – трёшка это или рубль: «Вроде большая бумажка – трёшка, рубль, он поменьше и не такой плотный, да в монетнице еще с полтинник наберётся, то есть три с полтиной – по сорок пять копеек кружка, по паре на брата, да за пивной набор рупь… вроде хватит. На метро точно останется, хотя конечно не разбежишься, не до чаевых…»
– Нет, не думаю, – вслух сказал он. – В Астории слишком торжественно, не тот прикид у меня сегодня. Внимание привлекать будет. Сегодня просто по пиву. Как договаривались… Двинули?
Глава 2
Через двадцать минут – профланировав мимо Летнего сада, миновав Дом офицеров, бросив короткий заинтересованный взгляд на голубеющее в глубине проходного двора здание кинотеатра, – уже на самой Салтыкова-Щедрина, – новоиспеченные конфиденты и побратимы добрели до углового здания с большими затененными окнами на первом этаже.
«
– Как это – пивной? Шампанского, вашей сибирской-пшеничной-столичной тут нет? Но это же бар??
– Бар. Но пивной. Только пиво. И пиво только одного сорта, – увесисто и коротко, переводя невероятное для германца в разряд очевидного для славянина, пояснил Пахомов. – Ну? Пошли?
Фотс вскинул в очередной раз свою мохнатую бровь-бабочку – сейчас, очевидно, в знак согласия, Пахомов толкнул тяжелую, видавшую виды дубовую дверь, и они вошли.
Предбанник был пуст. Под потолком одиноко горел плафон. Окошко гардероба в торце было наглухо заколочено. Не задерживаясь и не осматриваясь, Пахомов толкнул затонированные стеклянные двери справа от дубового входа и запустил интуриста внутрь. Другое дело!! – это была классическая пивная, не требовавшая в своем названии употребления короткого англицизма из трех букв: от бара – пивного или не только пивного, – здесь были лишь полумрак и белые пятна рубашек двух официантов, как будто без опоры перемещавшихся в воздухе пивной.
Было многолюдно. Стоял дружелюбный гул. Побратимам несказанно повезло: кто-то, видимо, только что оставил место трапезы и ближайший ко входу стол у окна был свободен, хотя еще и не убран.
Пахомов подтолкнул Фотса:
– Сейчас попросим убрать.
Явный антисоветский вид профессора сработал безукоризненно: практически моментально перед ними возник прохиндейского вида парень, составил на поднос оставшуюся посуду, протер стол и со словами «сейчас-вернусь-сейчас-сейчас» куда-то отсеменил.
Пахомову в общем-то было приятно: «Вот ведь, встречают-то по одежке… так бы еще самому за подносом пришлось бы шлепать…» Прохиндей снова материализовался через несколько коротких минут:
– Финланд? Джерман? Голланд? – как истинный полиглот завязывал он диалог.
– Deutchland, – поправил его Фотс.
– Так, – робко вклинился Пахомов, – нам, пожалуйста, по паре Жигулевского и пивной набор.
Прохиндей даже не повернул головы в сторону робкого аборигена.
– Пожалуйста, дайте сказать мой друг, – медленно коверкая речь, с сильным акцентом проговорил Фотс – как настоящий иностранный спец на службе советскому народу, – und vielleicht… etwas zu essen – что-нибудь кушать, und Beer…
– Могу предложить, – заговорщицки, чуть ли не с восторженным придыханием выдувал прохиндей, – сосиски, три штуки порция с зеленым горошком. По два с полтиной по прейскуранту. И вобла астраханская по полтора, – тут он уже обратился к Саше, признавая его таким образом за ровню.
На Сашу накатило тоскливое предчувствие неизбежной волны презрения халдея в случае своего отказа войти в круг избранных. Но Кнут выручил:
– Да. Конечно. Money, money, – и он похлопал себя по нагрудному карману пиджака, церемониально подтверждая платежеспособность предстоящих посиделок.
Прохиндей понимающе кивнул и снова растворился.
Как обычно, стол был хотя и чистый на вид, но по общепитовскому обыкновению с неисправимыми липкостями под локтями, Пахомову было неловко и потому он особо ждал должных закрыть собой это непотребство тарелок с заповедными сосисками. Впрочем, пива тоже уже хотелось.
Наконец, деловито и профессионально быстро, паря по пространству темного зала в сумрачно-белой рубашке словно служитель некоего храма, официант разместил снедь по лаковой плоскости стола. Сначала перед каждым появилось по тарелке с пивным набором. Набор был обыкновенно скромен: по копченой ставридке, несколько соленых сушек и горка соленой соломки. Всё. Это была обязательная программа. Дальше, видимо, была короткая произвольная – три обещанные сосиски в рассыпанном зеленом горошке венчал – как двойной или тройной лутц – соусник с кетчупом; ну, и в качестве уже полной произвольной программы жрецы подали по мясистой, во влажных жировых проблесках воблине на удлиненных тарелочках. Оккупацию стола довершили четыре классических кружки пива. Стол был покорен окончательно. Народ бросал уважительные взгляды, но никто не завидовал. В этом заведении было всем хорошо, за этим сюда и шли – чтобы было хорошо: храм и жрецы оправдывали свое назначение.
Кадыки Фотса и Пахомова, словно перекатывающиеся горбы испуганных убегающих верблюдов, быстро задвигались, продвигая первые свежие глотки – и им тоже стало хорошо.
Вечер длился.
Так любимый к лирическим воспеваниям белоночный свет ленинградского мая хоть и не проникал внутрь сквозь наглухо затонированные окна, но внутренние часы посетителей всё равно было не обмануть – не заглядываясь на циферблаты своих часов, по каким-то своим, еле уловимым наметанным глазом признакам, почти интуитивно, все понимали, что вечер уже поздний и дело идет к закрытию…
– Неплохо, – сказал Фотс, очень по-русски втягивая в себя легкую отрыжку, и тут же, заметив мелькнувшую фигуру прохиндея, опять переродился и отрывисто, властно-громко – как команду к расстрелу – произнес на своем исконном: «Zahlen, bitte! Zusammen.»
Прохиндей послушно вырос у стола. У Пахомова проскочила неприятная ассоциация.
Кнут вынул из кармана две бумажки красного цвета («Десятки», – вяло констатировал Пахомов), положил их на край стола, и мотнул головой – мол, свободен, сдачи не надо. Официант ровно и неслышно, как балерун со сцены в кулисы, удалился.
– Пойдемте, мой друг, – опять перешел на задушевный славянский Фотс. – Пойдемте подышим майским невским воздухом. Хорошего понемногу, – и он кивнул на расплывающееся в синих клубах табачного дыма чрево пивняка.
Пахомов осознал, что пиво всё-таки тоже алкоголь, когда на выходе отчего-то двуязычно ляпнул Фотсу: «Ein moment, я сейчас догоню».
Туалет был обыкновенно по-советски ужасен. Но Саша испытывал неизъяснимое наслаждение, освобождаясь от груза жигулевского. Одновременно он изучал местные наскальные рисунки и надписи. Один фрагмент фрески изображал волосатую вагину с подрисуночной подписью следующего содержания:
«Надо позвонить, —пьяно подумал Саша, – тем более Кнут вот обещал, что теперь всё тип-топ будет. Телефончик запомню».
Кнут ждал на улице.
– Ну, что? Вы изучали настенную телефонную книгу и проходили курс первичного сексуального образования? Только в Шотландии мне встречались подобные туалеты. Ужасно. Хоть и познавательно. В Гамбурге и Париже всё же поприличнее. Не напрягайте извилин, мой пытливый друг, телефон не пригодится. А вообще-то, мне тоже было бы неплохо… ммм… надо ехать. Ловим, как у вас выражаются, тачку и в «Москву», тут пять минут. Итак: Forwerts!
Мостовая Салтыкова-Щедрина была пустынна. Вдали за спиной громыхал Литейный; впереди на перекрестке суетились, спеша в метро, то ли припозднившиеся на работе, то ли с последнего киносеанса в «Ленинграде», совграждане.
Было около одиннадцати. «Смеркалось», как пописывал в свое время помещик Тургенев. Но стемнеть никак не получалось. Пахомову на минуту стало чуть тоскливо – завтра к восьми на работу, а тут желтые ботинки интуриста дразнили и звали ступать в их след. И куда заведет его этот след? Но если не сейчас, то, когда? Какое еще нужно стечение обстоятельств, чтобы тебя вытряхнуло из накатанной колеи?
Фотс поднял руку, и как по приказу немецкого фельдфебеля, на пустынной улице, со спины, через выступающие из асфальтовых колдобин рельсы, лихо развернулся красный «Москвич» – то ли четыреста восьмой, то ли четыреста двенадцатый, – Пахомов всегда путал их, хотя уже на второй год инженерства тихо подумывал, каким бы таким образом поднакопить на подержанное зиловское чудо…
«Москвич» тормознул, из треугольной форточки высунулся щербатый, с парой веселых стальных зубов, дядька, и весело же спросил: