Александр Палмер – Инженер Пахомов. Сказка об утраченном времени. Главы из романа (страница 2)
Саша к своему удивлению продолжал гнуть линию шартрёза, издеваясь над франкфуртским буржуином и расспрашивая того, что он думает об игре алма-атинского Кайрата с ереванским Араратом.
Фотс на провокации не поддавался, различал Кайрат и Арарат, охотно сыпал армянскими футбольными фамилиями и проявлял загадочную эрудицию в области неформального футбольного фольклора:
– Вот, Саша, был такой анекдотец лет десять назад, из серии про армянское радио – может, уже застали и помните – в общем, спрашивают армянское радио, как это ереванский Арарат смог стать чемпионом Союза. Армянское радио, как обычно подумало-подумало, помолчало, а потом отвечает: «Так в составе Арарата играли Мунтян, Поркуян, и девять киевлян»…
Пахомов не отставал:
– Так на самом деле, херр Фотс, – немного наглея, поддерживал беседу Саша, – здесь получается не девять киевлян, а десять – Мунтян тоже ведь из киевского Динамо.
– Да. Действительно. Согласен. Но ни Оганесян, ни Иштоян в размер строфы в таком виде не проходят, пришлось молдавана сделать армянином.
Такие тонкости союзной футбольной жизни, да еще десятилетней давности, были всё-таки чересчур даже при всем Сашином задоре – он тормознулся перед мостиком через Мойку и впал в задумчивость. Заморский гость не унимался:
– Так вот, Саша, – ничуть не смущаясь потерей темпа, продолжал он, – вы человек, позвольте вам сказать, не то, чтобы необразованный, нет, конечно, – образованный, высшее образование – даже техническое – как известно, не пропьешь, – Фотс как будто заранее извинялся, – но образованный несколько однобоко. Что-то о Фаусте с Мефистофелем вы слышали наверняка и, хотя Гёте не читали, но в переложениях да пересказах представление имеете…
Это опять было слишком – перескок от Мунтяна на Фауста и Гёте безо всякой логической связки вконец обездвижил молодого инженера; озорной задор его улетучился, и он впал в такую же бездумную меланхоличность, что и воды реки, неспешно протекавшей перед его взором прямо под травяным откосом внизу.
Буржуин пользовался моментом:
– И я хотел бы предложить вам соглашение (˝Началось˝, – вяло подумал Пахомов). О! Ничего политического и шпионского. Только не это! – предугадывая настроения инженера, продолжал профессор. – Категорически! А также и ничего романтически инфернального (хотя подозреваю, что смысл слова «инфернальный» вам не до конца ясен). Поэтому, если проще: и с этой стороны ничего дьявольского, никакого возмездия в виде вечного заточения в муках в последоговорной период. (Пахомов продолжал молчать). У меня есть сугубо практический интерес, взаимовыгодный обмен, как у вас любят говорить. Ты – мне, я – тебе. Я же из Франкфурта, но позвольте сказать из Франкфурта на Майне, а не на Одере, питомец капиталистической системы, так сказать…
Пахомов хотел было что-нибудь вставить, прервать этот монолог интуриста на чистом разговорном русском, что-нибудь о ГДР и ФРГ, решительно набрал уже воздуху в грудь, но херр Фотс остановил его, властно вскинув мохнатую бровь, и продолжил:
– Не перебивайте, формулы вежливости сейчас не нужны, ваши соображения о вашем образовании, естественно, весьма субъективны, а до сути я еще не добрался… Да, так вот, – Фотс сделал паузу, – вы много печалитесь, мой друг, и печали ваши связаны с тем, что – как вам кажется – вы не представляете интереса для женщин. – Фотс подбросил обе брови-бабочки. – Это ложное чувство. И с моей помощью вы поймете это – скоро и стремительно… Но я попрошу награды:
Итак, когда вы добровольно – из-за лени, занятости, плохого настроения, самочувствия – откажетесь ухаживать за женщиной с целью довести это ухаживание до логической, то есть страстной, развязки, вы одолжите вашу мужскую силу и харизму мне. То есть они не вернутся к вам до тех пор, пока я не использую их за вас там, где вы отказались.
– Что-то я не понял, – наконец вклинился Пахомов, – а за что, собственно, я буду обязан платить такую дань, если буду в плохом настроении. Я, откровенно говоря, (да вы и сами откуда-то знаете) и в хорошем расположении духа не очень-то с женщинами… тем более… это… до конца… – Пахомов скомкал конец фразы.
– Не тушуйтесь, Александр. Знаю, потому что знаю – по должности положено. А за что мне такая награда? Так я ее заслужу, конечно… Посмотрите, ˝как много девушек хороших˝, – интурист как филин провернул голову, – высокие, статные; маленькие, юркие; рыжие, черненькие; грудастые попастые, худые вихлястые; надменные молчаливые, компанейские смешливые… и все – все! я знаю – мечтают, чтобы их добивались, и ждут, чтобы их добились. Я научу, помогу, в общем, они будут ваши. Наверняка. Но! Если вы откажетесь воспользоваться очередным прекрасным мгновением, им воспользуюсь я. Вместо вас я скажу этому мгновению ˝Остановись!˝ и заберу себе ту силу, которая была отпущена вам на него. А что вы теряете? – да ничего. Всё равно у вас забастовка намечалась… – Фотс сделал паузу и с выдохом подвел итог, – ну, так что?
– Прям чертовщиной какой-то попахивает, – сказал Пахомов. – Фауста из меня слепить желаете. Или это, вот еще – «Проданный смех», я в детстве читал.
– Саша, наглядно демонстрируете, что у вас инженерное всё-таки образование. Фауста никто не лепил, лепили гомункулуса, а «Проданный смех» – да, может быть… Это грустная история, не про нас, надеюсь.
Пахомов возмущенно и невежливо перебил:
– Вы, как вас там – господин, херр, может, и правы – откуда взялся Фауст, я не знаю, и как, кстати, кончил тоже, и Гёте опять же я не читал, но уж нашего Александра Сергеевича, в школе по крайней мере, проходили подробно: ˝… да груз богатый шоколата/ Да модная болезнь, она/ недавно вам подарена…˝ – неожиданно для себя и как-то даже небрежно-уверенно процитировал Саша.
– О! Вот видите! Уже! Пошло-поехало – небрежная светскость, уверенность, чувство превосходства. Стихи. Они любят стихи, вернее, как правило, не сами стихи, а когда им читают стихи. Насчет Фауста – пустое, я вас дразнил, провоцировал. Ну, что в этой сделке вас смущает? Я же не втираюсь к вам в доверие с целью выведать, насколько слабые токи вы можете пускать в ваших слаботочных системах – как раз наоборот, это вам было бы интересно поузнавать – а как там, за бугром. Тут дело другое, философское. Так и так этот пресловутый случай для вас пропадет, пройдет мимо… А я воспользуюсь. Никому никакого вреда. Только польза. И никакой чертовщины, ну откуда в наши дни чертовщина. Вы ж видели мою визитку: я специалист по паранормальной психологии и явлениям, наука всё же. И вам я помогу. Уже начал помогать. Ну? А там очень многое возможно. Такое иногда, что в здравом уме и не представить…
Странное впечатление производила эта парочка, воодушевленно остановившаяся на краю скучной равнины Марсового поля: явный щегольской иностранец и простецкий, в непонятной фланелевой рубахе, в динамовских кроссовках с тупыми утиными носами, ленинградский парнишка. Но явно нервничал и размахивал руками как раз интурист, а ленинградец стоял спокойно вразвалочку, засунув руки в карманы поношенных брюк:
– Ладно, давайте ваш кинжал, иглу – что там у вас для до́бычи крови. И где ставить кровавую закорючку?
Как будто в удушающем творческом восторге Кнут морщинистой, выдающей биологический возраст рукой, дернул от кадыка пионерскую бабочку и ловко вытащил из нее золотую заколку.
– Ловкость рук… У меня очень легкая рука. Как у сестрички из медсанбата – мы ничего не почувствуем.
– Прямо тут?.. Мы.. – вяло промямлил Пахомов.
Кнут не сбавлял темпа и напора, продолжал:
– Айн, цвай, драй…, – он ткнул заколкой большую красновато-розовую мякоть безымянного пальца своей левой руки. Выступила капелька крови. Затем Фотс действительно как медсестра в поликлинике сдавил свой палец, чтобы капля в месте укола налилась и увеличилась; обмакнул туда кончик жала заколки и сказал: «Давайте вашу».
Наверное, сам вид крови, и эти старые морщинистые руки, и это нелепое стояние на краю пыльной дороги смешали Пахомова:
– Не буду. Передумал. Как хотите – не буду.
Фотс, видимо, и не ожидал легкой победы – он не пустился стыдить и попрекать, но мягко продолжал:
– Ну, что вы, Саша: воспринимайте, как символ, как ритуал. Не буду. Не буду я вас колоть. Честно. Просто дайте запястье… Не буду я вас колоть, – повторил он уже с твердой интонацией.
Пахомов подчинился. Немец взял его за запястье, перевернул руку Пахомова, – как это делают, чтобы просчитать пульс, – и еще раз макнув жало в свою миниатюрную кровяную чернильницу, написал на пахомовском запястье четыре готических буквы: Θӧҭs
– Вот, всё. Хорошо, – сказал он, любуясь.
Саша не удержался:
– Вы, немцы, всё-таки неисправимые эссесовцы – как вы любите всю эту эстетику.
Фотс надулся. Помолчал. Потом сумрачно спросил на родном буржуинском:
– Nun, welches Beer?
– Чего?… Beer?… Naturlich! Let`s go! – неожиданно естественно встроился в жонглирование иноязычными словечками Пахомов, и взяв уже на себя роль ведущего, тут же выдал конкретное предложение:
– Тут не так далеко есть пивной бар. На Кирочной, у Чернышевской.
– Кирочная? – спохватился и вернулся в оживленную туристскую заинтересованность Фотс. – Was ist das?
– Так это теперь улица Салтыкова-Щедрина, – благодушно довольный своей городской первородностью, отвечал Саша. – Некоторые уцелевшие по старой памяти еще так употребляют – по старорежимному.