Александр Палмер – Инженер Пахомов. Сказка об утраченном времени. Главы из романа (страница 1)
Инженер Пахомов
Сказка об утраченном времени. Главы из романа
Александр Палмер
© Александр Палмер, 2025
ISBN 978-5-0067-5407-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Инженер Пахомов
(Сказка об утраченном времени)
Предисловие
Жили-были…
Инженер Пахомов довольно часто печалился – то есть его одолевали печали.
Видимо, он так был устроен с рождения, что на протяжении всей жизни грустный образ мыслей одолевал его чаще и длительнее, чем восторги и романтическая приподнятость. С самых ранних, можно сказать, младенческих пор он испытывал неодолимую ежедневную потребность погрустить: родители его поначалу даже тревожились не на шутку – чего это их первенец каждый день нет-нет, да и поплачет, уж не заболело ли их чадо: «Саша, что же ты плачешь, отчего?» – спрашивали они отпрыска. «Ничего», – отвечал заплаканный Саша и снова заливался слезами. Потом, когда выяснилось, что Саша склонен, как все обыкновенные дети, лишь к обыкновенным детским болезням и, в общем, здоров, родители попривыкли, и воспринимали его беспричинные слезы, как детский ритуал. Слезы с годами ушли, но привычка к меланхолии осталась.
Впрочем, это не мешало повзрослевшему Саше слыть среди знакомых человеком остроумным, ироничным и даже вполне приятным в общении.
И всё же… всё же при таком обилии печалящего времени неизбежно возникает маленькое вопросительное недоумение – а почему, собственно, по каким таким причинам взрослого уже, не ребенка, человека одолевает регулярная печальная задумчивость?
То есть происходило ли это из-за такого его, инженера Пахомова, меланхолического восприятия разнообразного мироздания в целом (это бывает, и не так уж и редко в определенные возрасты) или наоборот: думы Пахомова изливались из какого-то одного – конкретного источника, – пролагая какое-то одно, главное русло, такой, в некотором смысле, арык, по которому они, эти думы – как бы это сказать поэтически, – струят себе и струят, тихо и печально… но так постоянно, так упорно, что незаметно изменяли под себя и окружавший Пахомова ландшафт.
И тогда что же было источником этих тихих упорных дум?
Наверное, если бы Пахомов угодил в лапы какого-нибудь психоаналитика, который беззастенчиво пристегнул бы его к своей кушетке и властно обездвижил, то тот бы без особых затруднений (оговоримся, конечно – мы такое только в кино и видывали) продиагностировал: житейских поводов для печалей было множество, а причин, если подразобраться, можно пересчитать на пальцах одной руки.
Например, одна из главных причин и историй была, очевидно, такая:
и в отрочестве, и в последующей незрелой юности Саша увязал и тонул в болоте душевного раздрая всего-навсего из-за банальной недоступности женского тела, преодолеть которую – эту для него заколдованную до поры до времени недоступность – он никак не сподоблялся из-за своей природной (и понятной для этого возраста) застенчивости и неспособности завязывать с женщинами непритязательные знакомства. Всего-то, скажете и вы с высоты своих лет, все там были!
Так-то это так, однако…
Однако молодому инженеру было от этого нелегче, он-то этого тогда не понимал. А какой-нибудь советский поэтический лирик объяснил бы ему этот разлад тем, что он, Пахомов, не понимает, куда растрачивать переполнявшую его нежность и любовь.
С другой стороны, прагматичные представители медицины и психологии могли бы в противовес этим лирическим объяснениям констатировать что-нибудь такое, допустим, в духе про высокий уровень либидо пациента, который не соответствует социальному положению и личностной самооценке… – туманно и на вид предметно-научно одновременно.
Ну, а если бы это были, наконец, дворовые товарищи Саши Пахомова, то они предложили бы простой и конкретный рецепт излечения – в смысле, пойдем пое… ся. От чего, впрочем, Пахомов тоже почему-то отказывался – по причине своей природной печальности, наверное.
Таким образом, ранняя пора жизни Пахомова, его взросление были пронизаны мотивами, как написали бы в журнале «Юность», нерастраченной любви.
Или как цинично выразились бы, стряхивая пепел в этот самый журнал, молодые ординаторы прозекторской на перекуре, проблемой невостребованного семени.
Молодой инженер Пахомов этого, конечно, знать не мог.
Молодого инженера это угнетало, и усложняло его и так непростой внутренний мир…
Однако, мой читатель, за этим многословным представлением мы что-то подзабыли, что-то про то, что у нас в подзаголовке (если он, конечно, остался в последней редакции) была объявлена как бы и сказка, и нам бы надо – noblesse oblige – как-то войти в это самое сказочное русло.
главы из романа
… – Вы – немец? – осведомился Бездомный.
– Я-то?.. – переспросил профессор и вдруг
задумался. – Да, пожалуй, немец… – сказал он.
Какой уютный дом, – зачем его бояться! —
Где манит огонек, почти всю ночь святясь,
И хочется пойти, и хочется сознаться,
И правду объяснить про каждого из нас.
Глава 1
Однажды, раннемайским будним вечером, когда молодой инженер Пахомов симпатичным, но одиноким дылдой тихо и скромно сидел на скамеечке Михайловского садика, рассеянно жмурился на косой вечерний свет, и в кои-то веки впав в беспечальное состояние, бездумно медитировал, его нирвану вдруг бесцеремонно прервали:
– Here ist frei? – спрашивал, явно обращаясь к Пахомову, высокий импозантный господин.
Пахомов инстинктивно опознал фонетику немецкого языка и, хотя германского не знал совершенно, но по интонации и контексту понял формулу вежливости и приглашающе подвинулся. Он даже что-то хотел сказать в ответ – общение с интуристом было для него в диковинку и заинтриговывало – но ничего кроме веселого «Гитлер капут» из глубин подсознания не всплывало.
Новоявленный Воланд тем временем молча примостился на скамеечные рейки, и словно проглотивши аршин, только поводил, как филин, головой из стороны в сторону.
Так прошло минуты две.
А потом, как и пятьдесят лет назад на Патриарших, интурист заговорил вдруг на чистейшем русском:
– Какой Желудков гол со шрафного забил! А?! А какой Бирюков стащил! А?! Нет, всё-таки Паша молодец, вставили спартачам на их поляне!
Такой пассаж интуриста привел Пахомова в полное замешательство – глаза его скосились, сфокусировавшись на точке ближайшего напротив куста, и так и застыли – видимо, чтобы не отпугнуть подвалившую магию.
– Вы, Александр, еще девственник, – продолжал Воланд-84 свой несанкционированный контакт, – и у вас большой потенциал. Смотрите, как бы не замкнуло.
Пахомов хотел было уже горделиво вскинуться – дескать, откуда интурист может такое знать, но внезапно осекшись, сообразил:
– А…а… откуда вы меня знаете… как меня зовут… мы, что, знакомы?
– Sans aucun doute, – перейдя на язык Корнеля и утрачивая доброжелательность единомышленника, невозмутимо произнес господин.
Что-то в ответ озорно щелкнуло в Сашиной черепной коробке, и он выдал:
– Вы любите шартрёз? – почему-то спросил он, пытаясь включить самообладание и осматривая предполагаемого идеологического противника.
То, что перед ним был сытый буржуин, а не пламенный камрад, было ясно окончательно. Несмотря на костлявость и старческую худобу лжеболельщика Желудкова, его тощие ляжки были туго обтянуты яркими голубыми джинсами; из под джинсов оранжево глядели – как в песне про оранжевых верблюдов и детей – до блеска начищенные и бликующие острые носы ботинок; на широких костистых плечах болтался в маленькую клетку желто-черный пиджак, под которым крахмально сияла белизной рубашка, венчавшаяся – окончательный содом и гоморра! – бабочкой, издевательски повторявшей цвет пионерского галстука.
Какой уж тут почитатель Желудкова! Бред!
Однако буржуин опять сменил язык на родной великий могучий и с понимающим видом приглушенно-интимно поддержал:
– Нет, шартрёз это тяжело. Особенно по жаре. Сладкий, зараза, и голова болит потом.
Произнеся эту провокационную фразу, интурист почти с вызовом посмотрел на Пахомова – типа, ну, что скажешь?
– Тогда пива, – парировал Саша.
– Why not? – на очередном языке НАТО ответил иностранец. Горбоносое лицо его при этом опять приобрело вежливое профессорское выражение.
– Кнут Фотс, специалист по аномальной психологии и паранормальным эффектам. Франкфурт. ФРГ, – наконец представился он.
– Александр Пахомов. Специалист по слаботочным системам. Ленинград. – ответил Саша. – Пойдем! Let`s go! – неожиданно для себя проявлял невесть откуда повылезавший задор Саша.
– Naturallement! C`est pour vous, – продолжал жонглировать языками аномальный профессор, протягивая Пахомову готическую визитку.
Пахомов не отставал – он с каким-то азартом втянулся в это ироническое противостояние: достал в ответ из нагрудного кармана маленький блокнотик производства местного Ленбумпрома, вырвал оттуда листок, написал там свое имя и фамилию – на иностранный манер, без отчества, – под ними свой домашний телефон, адрес; еще ниже дописал отдельной строкой большими раздельными буквами: «ИНЖЕНЕР». Получилось вроде даже ничего, да еще с местным колоритом – по периметру листка вился голубой орнамент, включавший силуэт Петропавловки.
Парочка поднялась и двинулась к выходу на Конюшенную площадь. Вид у дуэта был странноватый, но парадоксально гармоничный: видимо, Пахомову уже начали передаваться – при всей бедной нелепости его внешних одеяний, приобретенных в очередях городских универмагов, – шарм и самоуверенное обаяние наглого интуриста.