Александр Палмер – Инженер Пахомов. Сказка об утраченном времени. Главы из романа (страница 4)

– Чего? Куда?

– В «Москву», к Александра Невского, трёшка, – чисто отыграл ему Фотс.

– Садись!

«Москвич» ревел и пробивал амортизаторами задницы пассажиров, дядька закладывал виражи и не тормозил на ямах и рельсах: вылетели на Суворовский, повернули налево; «…барышня, Смольный», – весело процитировал классику дядька, завидев прямо по курсу желто-белые властные стены с темным силуэтом вождя посередине; но не доезжая священных чертогов, красный болид свернул направо, на Тульскую, мимо универсама, – рванул к Неве и опять повернул, не утыкаясь в Большеохтинский мост, на Красных Текстильщиков…

– Я бы назвал эту улицу не Красными Текстильщиками, а красными текстильщицами – вам бы, Александр, в студенческие поры сюда подрабатывать следовало устроиться. Может, денег бы много и не вышло, но другого интересного опыта точно бы поимели: «Денег бы не заработал, но либидо б разработал», – продекламировал Фотс, и сам почувствовав неудачную непритязательность экспромта, недовольно крякнул:

– Ээээ…

Неловкость стёр дядька:

– Да-да, поимел бы, точно. Или его бы поимели… – захмыкал он. – «Тётенька, пусти» – была у меня одна знакомая, в комбинатовской общаге, на той стороне Невы… ух, по выходным…

Веселый таксист не закончил и не пояснил, какие были «ух» по выходным в ткачиховой общаге, потому что их почти красный феррари выскочил уже на Синопскую и тормозил у угла с Херсонской:

– Всё дальше не поеду. Не хочу светиться – интуристовская… Да здесь рядом, – простодушно подытожил он.

Обижаться на такую сердечную простоту казалось совсем не к месту, особенно Пахомову, который в своей повседневности не был избалован ни услугами официальных шашечек, ни бомбежкой «тачек», и из всех средств городского передвижения предпочитал бесшумный и просторный троллейбус с его нетривиальными четырьмя копейками за проезд.

Конфиденты вышли из ландо.

Нева мерцала. «Москва» сверкала.

Фотс и Пахомов приближались к светящимся стеклянным вратам, за которыми, видимо, скрывались от непосвященных порок и наслаждение. Вход в чертоги сторожил цербер, в форменной одежде с золотыми позументами и высоком бело-синем картузе; возможно, у него были даже белые перчатки – Пахомов от волнения не обратил внимания.

«Со мной», – с тяжелым баварским акцентом бросил на входе, не поворачивая в сторону цербера головы, Фотс.

Пахомов прошмыгнул.

Наконец! – за свои двадцать четыре года он впервые попал в такие барные потемки, которые до этого наблюдал лишь на экранах. Конечно, он жил в Ленинграде, большом и почти столичном городе, и несколько раз ему доводилось бывать то ли в кафе, то ли в барах, где такими притягательными западными киношными атрибутами были и барная стойка с рядом высоких крутящихся стульев, и небольшие столики в уютных затемненных уголках, и настенный свет бра вместо потолочных светильников, но как-то ему, видимо, не везло, потому что неискоренимый, – прилипчивый, как запах ленинградской корюшки, – советский дух ложился на всю эту обстановку то ли слоем патины, то ли сопливым блеском дешевого лака, превращая ее вместе с посетителями и обслугой в неумелую имитацию. И недаром же homo sovetikus так любил и рвался в доступные по эту сторону занавеса прибалтийские кафешки с их еще неутраченным несоветским уютом.

Был Пахомов один раз и в дорогом престижном ресторане на свадьбе у родственницы. Это был ресторан с огромным чопорным залом с колоннами и куда-то вверх уходящими лепными сводами, с вольно расставленными по периметру зала столами с уже сервированными приборами на белых, свисающих до пола скатертях, с возвышением эстрады в торце зала, и даже плетеные кадки с высокими пальмами были там…

Но! И то, и то – было не то. Не то, что здесь. Здесь дух дешевой, но светскости, перемешивался в потемках с духом злачности, и это был самый пьянящий притягательный парфюм.

– Садимся, и промочим, как говорится, горло напитком грубых ковбоев и аморальных колонизаторов: виски?

– Виски? – отпопугаил Пахомов.

– Ну, да… Еще можно говорить «скотч»: ром с Кубы, коньяк из Еревана, шампанское Абрау-Дюрсо, портвейн Массандры – напитки замечательные и достойные, но все есть в соседнем гастрономе. А скотч – виски, – наливают только в кино и здесь.

– Всё равно, после пива, – бурчал Пахомов.

– А мы закусим горяченьким. Кроме жульена в качестве горячей закуски сейчас здесь вряд ли что имеется, но сейчас и это пойдет.

Виски Саше понравился. Пился он легко, без инстинктивных конвульсий, передергиваний и спешной потребности выдохнуть и чем-то закусить. Но тем не менее горячий жульен пошел тоже хорошо – Сашу приятно расслабило в их темном закоулке, и он стал самонадеянно осматриваться. Удивительно, но уже минут через пять кое-что для рассматривания появилось поблизости, вернее, кое-кто: худенькая, но грудастая, невысокого роста дива, в ботфортах на тонких вихлястых ногах расхаживала под рампой туда-сюда, часто бросая в их с Фотсом сторону смелые взгляды. Издалека макияжная мордашка дивы казалась симпотной и привлекательной.

– Запах денег, Саша… Запах денег – самый главный феромон. Уж, не знаю даже – не хочу обидеть – знакомо ли вам это легкомысленное слово, но в ваших пенатах, где официально господствует философия, по которой через несколько витков спирали общественного развития всё вернется к порядкам первобытного строя и денег не станет вовсе, – складывается так, что пузатый финский сантехник может чувствовать себя почти Шоном Коннери только потому, что на него натянуты теплые штаны Luhta, карманы которых набиты финскими марками. И этот финский феромон привлекает не только подобных ночных бабочек, – он кивнул в сторону дивы, – которых правильнее было бы назвать ночными пчелками, что порхают поздней порой в поисках раскрывшихся бутонов в виде лопатников, набитых иноземными бумажками, но вскружит голову и добропорядочной учительнице литературы детородного возраста, которая каким-то волшебным образом, совсем естественно, отодвинет свое взращенное духовное богатство, чтобы оно не заслоняло светлый образ скандинавского принца – даже с пивным животом, и даже в нетрезвом виде. Видите, какими глазами смотрит на вас эта ночная пчелка. А ведь вы абсолютно тот же. И не только в смысле одежды – вы сами еще не начали меняться… Но уже предчувствуете, предчувствуете… Ладно, это потом. А сейчас – сейчас просто дело в том, что у меня есть сто марок, и она об этом знает. Да! Но нам-вам это не нужно. Да и опасно. Ни к чему. Да… – Кнут как будто задумался, поднял свой бокал виски, просветил его желтыми лучами лампы напротив, вздохнул, как бы задавая новый тон, на понижение, от озорного к философски-печальному и прощальному, – и на работе могут быть неприятности – а вам завтра на работу… Впрочем, что говорить, сейчас увидите, – он резко прервался. – Я отойду на минуту. Ваше жигулевское такое настойчивое…

Фотс решительно и трезво встал. Ушел.

Пахомов не долго был один.

Погрузиться в расстройство чувств и любимую меланхоличность ему помешала серая костюмная пара с полосатым голубым галстуком на голубой же рубашке. Такими же голубыми (хотя, возможно, это была лишь игра воображения впечатлительного инженера Пахомова: кто его знает в этих потемках, какие на самом деле были глаза у этой рубашки с галстуком) – так вот, такими же голубыми, как рубашка глазами, серый костюм внимательно смотрел на инженера:

– Вы, позвольте поинтересоваться, кто?

Саше стало неуютно, но в тоже время он неожиданно для себя почувствовал закипающий внутри задор. Поэтому Саша пока промолчал.

– Кто? – повторили костюм, рубашка и галстук.

– Инженер, – дерзко ответил Саша.

– Фамилия?

– Инженер… – Пахомов подумал и решил не называться. С какой стати? – Инженер, Саша, – все-таки разбавил он и нагло протянул руку.

Рука была проигнорирована.

– Я у вас не имя, фамилию спрашивал. Странная фамилия получается: «Инженер». Кацманов и Лоцманов встречал, Ватманы были, Зингеров-Дизайнеров тоже бывало, а вот «Инженеров» – ни разу.

– А у вас какая? Петров? Сидоров? Иванов? Иван Иваныч?

– Какая у меня фамилия завтра узнаешь – тут недалеко на Литейном, когда утром привезут вместе с протоколом и фамилией.

В общем, дело накалилось за минуту. Саша чувствовал злость и удовольствие. Внезапно появился Фотс. Он просто постоял рядом в течение трех секунд неотрывно смотря на Иван Иваныча – три секунды: «кружка пива раз», «кружка пива два», «кружка пива три» – рассказывают, так учили начинающих парашютистов отсчитывать пресловутые три секунды до рывка заветным кольцом… – и как будто действительно кто-то дернул за кольцо и выдернул из серой фигуры ее стержень – Иван Иваныч обмяк, превратившись разом в обыкновенного рыхлого, нетрезвого персонажа и с невнятным проговором:».. перепутал, перепутал, извините..» пропал куда-то в темноту.

Пчелка в ботфортах стояла поодаль и с интересным блеском в глазах наблюдала.

– Во! – сказал Фотс. – Это уже кое-что. Куёмся помаленьку. Но на сегодня хватит. Пора. Дело к полуночи. Я отвезу вас домой. Это же недалеко? N`est pas?

– Недалеко. На метро две остановки. Так что я сам.

– Ну, и ладно. Сдержанная скромность. Как шериф Маккена Грегори Пека. Тогда до встречи – уверен, скорой.

Через двадцать минут Пахомов выходил из метро и переходил канал Грибоедова в сторону мерцающей башни Зингера. В ночном майском небе купол башни таинственно поблескивал стекольными чешуями. Бурую воду канала накрыли светящимся полотном. Фонтан напротив, через проспект, молчал и был пуст. Однако что-то было с той стороны, за фонтаном, под колоннадой собора – что-то и кто-то, кто не желал признавать общественные часы сна с будильниками, поставленными на семь часов: из-под колонн собора можно было различить жизнерадостно приглушаемые возгласы и сдавленный женский смех.