Александр Палмер – Инженер Пахомов. Сказка об утраченном времени. Главы из романа (страница 5)
Миновав завернутого в тогу каменного фельдмаршала, Саша наконец узрел нарушителей тишины. Впрочем, он и так привычно знал их. Сегодня они кучковались среди воронихинского ампира – они и сами не понимали, с каким шиком выбрали сегодня площадку: куда круче, чем чаще выбираемые галереи Гостинки или вестибюль «Канала Грибоедова». Но сегодня была уж слишком погожая погода, народу потусоваться собралось необычно много, и казалось, сам господь с благодушной улыбкой приглашал этих молодых гедонистов, прожигателей жизни, веселых и легких девиц с модными и развязными кавалерами посидеть у себя на завалинке, в качестве которой предлагал им ступеньки своей галереи – галереи колонн отобранного у него храма: словно утверждая так – вопреки скучному музейному атеизму насильно впихнутому в его стены – божественную радость жизни.
Пахомов не завидовал этим баловням судьбы. Наоборот, он ими искренне любовался. Особенно восхищал его один крендель, косивший под Карлссона – рыжий, кудрявый, немного полноватый парнишка, в коротких, чуть ниже колена, штанишках с помочами крест-накрест. Сейчас он что-то рассказывал девицам, стараясь их рассмешить. Девицы прыскали в сопровождении молодецкого ржания.
И тут, чуть поодаль в сторонке, Саша завидел чью-то сутулую спину в какую-то очень знакомую черно-желтую клетку.
«Фотс! Как!» – вскочило в голове.
Тем не менее Пахомов не подал вида, не запнулся, не сбавил хода, и не меняя направления, продолжал идти дальше – под своды собора, накрывавшие собой сквозной проход вдоль канала. Когда Саша поравнялся с колоннами, сутулая спина обернулась, и ухмыляющийся Фотс помахал ему рукой.
«Что еще за фокусы, как успел?… впрочем, пока я спускался-поднимался, то-сё… а тут по Невскому на авто пять минут… да ничего особенного… шут гороховый, эффектики, впечатления интурист добавляет… вечер, конечно, замечательный, не зря к нам интурист этот прётся… комаров в комнате интересно, много уже… да, наверное, налетело порядочно… тепло, да от воды…», – таким потоком сознания Саша пытался отвлечься, оставить за спиной вместе с паранормальным профессором удивительную суету прошедшего вечера и вернуться в свои будни, в свой привычный меланхолический лад.
Город помог ему. Выморочный белоночный город заполнил собой вокруг не только всё видимое. Своим матовым свечением воды, своими нечеткими контурами чугунных решеток и грифонами на мосту, своей нависающей громадой темного собора, он отгородил сознание бредущего в этом мороке человека и ото всего происшедшего с ним, и ото всего предстоящего – оставляя ему, бредущему, только одно свое пространство, и возможность изумленно, изнутри, взирать на себя.
За Банковским мостиком этот чарующий морок наконец оборвался – Саша свернул в подворотню, зашел в загаженный подъезд и поднялся к себе на этаж.
Все домашние уже спали, было тихо, только свистящее сопение отца шипело через тонкую перегородку, а внутри каморки фоном ему стоял комариный звон.
«Налетели все-таки», – вздохнул Пахомов.
Глава 3
Через двадцать минут – профланировав мимо Летнего сада, миновав Дом офицеров, бросив короткий заинтересованный взгляд на голубеющее в глубине проходного двора здание кинотеатра, – уже на самой Салтыкова-Щедрина, – новоиспеченные конфиденты и побратимы добрели до углового здания с большими затененными окнами на первом этаже.
«
– Как это – пивной? Шампанского, вашей сибирской-пшеничной-столичной тут нет? Но это же бар??
– Бар. Но пивной. Только пиво. И пиво только одного сорта, – увесисто и коротко, переводя невероятное для германца в разряд очевидного для славянина, пояснил Пахомов. – Ну? Пошли?
Фотс вскинул в очередной раз свою мохнатую бровь-бабочку – сейчас, очевидно, в знак согласия, Пахомов толкнул тяжелую, видавшую виды дубовую дверь, и они вошли.
Предбанник был пуст. Под потолком одиноко горел плафон. Окошко гардероба в торце было наглухо заколочено. Не задерживаясь и не осматриваясь, Пахомов толкнул затонированные стеклянные двери справа от дубового входа и запустил интуриста внутрь. Другое дело!! – это была классическая пивная, не требовавшая в своем названии употребления короткого англицизма из трех букв: от бара – пивного или не только пивного, – здесь были лишь полумрак и белые пятна рубашек двух официантов, как будто без опоры перемещавшихся в воздухе пивной.
Было многолюдно. Стоял дружелюбный гул. Побратимам несказанно повезло: кто-то, видимо, только что оставил место трапезы и ближайший ко входу стол у окна был свободен, хотя еще и не убран.
Пахомов подтолкнул Фотса:
– Сейчас попросим убрать.
Явный антисоветский вид профессора сработал безукоризненно: практически моментально перед ними возник прохиндейского вида парень, составил на поднос оставшуюся посуду, протер стол и со словами «сейчас-вернусь-сейчас-сейчас» куда-то отсеменил.
Пахомову в общем-то было приятно: «Вот ведь, встречают-то по одежке… так бы еще самому за подносом пришлось бы шлепать…» Прохиндей снова материализовался через несколько коротких минут:
– Финланд? Джерман? Голланд? – как истинный полиглот завязывал он диалог.
– Deutchland, – поправил его Фотс.
– Так, – робко вклинился Пахомов, – нам, пожалуйста, по паре Жигулевского и пивной набор.
Прохиндей даже не повернул головы в сторону робкого аборигена.
– Пожалуйста, дайте сказать мой друг, – медленно коверкая речь, с сильным акцентом проговорил Фотс – как настоящий иностранный спец на службе советскому народу, – und vielleicht… etwas zu essen – что-нибудь кушать, und Beer…
– Могу предложить, – заговорщицки, чуть ли не с восторженным придыханием выдувал прохиндей, – сосиски, три штуки порция с зеленым горошком. По два с полтиной по прейскуранту. И вобла астраханская по полтора, – тут он уже обратился к Саше, признавая его таким образом за ровню.
На Сашу накатило тоскливое предчувствие неизбежной волны презрения халдея в случае своего отказа войти в круг избранных. Но Кнут выручил:
– Да. Конечно. Money, money, – и он похлопал себя по нагрудному карману пиджака, церемониально подтверждая платежеспособность предстоящих посиделок.
Прохиндей понимающе кивнул и снова растворился.
Как обычно, стол был хотя и чистый на вид, но по общепитовскому обыкновению с неисправимыми липкостями под локтями, Пахомову было неловко и потому он особо ждал должных закрыть собой это непотребство тарелок с заповедными сосисками. Впрочем, пива тоже уже хотелось.
Наконец, деловито и профессионально быстро, паря по пространству темного зала в сумрачно-белой рубашке словно служитель некоего храма, официант разместил снедь по лаковой плоскости стола. Сначала перед каждым появилось по тарелке с пивным набором. Набор был обыкновенно скромен: по копченой ставридке, несколько соленых сушек и горка соленой соломки. Всё. Это была обязательная программа. Дальше, видимо, была короткая произвольная – три обещанные сосиски в рассыпанном зеленом горошке венчал – как двойной или тройной лутц – соусник с кетчупом; ну, и в качестве уже полной произвольной программы жрецы подали по мясистой, во влажных жировых проблесках воблине на удлиненных тарелочках. Оккупацию стола довершили четыре классических кружки пива. Стол был покорен окончательно. Народ бросал уважительные взгляды, но никто не завидовал. В этом заведении было всем хорошо, за этим сюда и шли – чтобы было хорошо: храм и жрецы оправдывали свое назначение.
Кадыки Фотса и Пахомова, словно перекатывающиеся горбы испуганных убегающих верблюдов, быстро задвигались, продвигая первые свежие глотки – и им тоже стало хорошо.
Вечер длился.
Так любимый к лирическим воспеваниям белоночный свет ленинградского мая хоть и не проникал внутрь сквозь наглухо затонированные окна, но внутренние часы посетителей всё равно было не обмануть – не заглядываясь на циферблаты своих часов, по каким-то своим, еле уловимым наметанным глазом признакам, почти интуитивно, все понимали, что вечер уже поздний и дело идет к закрытию…
– Неплохо, – сказал Фотс, очень по-русски втягивая в себя легкую отрыжку, и тут же, заметив мелькнувшую фигуру прохиндея, опять переродился и отрывисто, властно-громко – как команду к расстрелу – произнес на своем исконном: «Zahlen, bitte! Zusammen.»
Прохиндей послушно вырос у стола. У Пахомова проскочила неприятная ассоциация.
Кнут вынул из кармана две бумажки красного цвета («Десятки», – вяло констатировал Пахомов), положил их на край стола, и мотнул головой – мол, свободен, сдачи не надо. Официант ровно и не слышно, как балерун со сцены в кулисы, удалился.
– Пойдемте, мой друг, – опять перешел на задушевный славянский Фотс. – Пойдемте подышим майским невским воздухом. Хорошего понемногу, – и он кивнул на расплывающееся в синих клубах табачного дыма чрево пивняка.
Пахомов осознал, что пиво всё-таки тоже алкоголь, когда на выходе отчего-то двуязычно ляпнул Фотсу: «Ein moment, я сейчас догоню».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.