Александр Орлов – Грезы и чернила. Опасная сделка. (страница 1)
Джинкс Моро
Грезы и чернила. Опасная сделка.
Сон первый. Кофейные вампиры, кровь и немного магии.
Там, откуда она была родом, говорили: “Никогда не доверяй детям Старшей Школы и красивым мужчинам - навлекут беду”.
Тот, кто перешёл Майре дорогу сумрачным ноябрьским утром, выглядел именно тем, от кого следовало держаться как можно дальше: он был умопомрачительно красив, самоуверен, искусен в тёмной магии. Не мужчина, а светящаяся табличка у вулкана: «Горячо, но не подходи».
Аврора назвала бы это судьбой. Майра - злой волей.
Столица любила сталкивать тех, кому суждено уничтожить друг друга, и наслаждалась хрустом их костей, как любимой музыкой. У города было чувство юмора, из тех, что заставляют смеяться сквозь слезы.
Но сегодня Майра думала только о деле. Кофейни в Тёмной Столице были как исповедальни: приходишь, рассказываешь бариста, как устал, и получаешь отпущение с корицей и пенкой. Они на каждом углу, но это кафе она выбрала сама - людное, яркое и безопасное.
Клиентку - тоже.
Та притягивала взгляды и заставляла забыть аляповатый интерьер, снующих ранних пташек и даже пару вампиров в дальнем углу. В ней не было ничего особенного: смертная с усталым лицом, в строгом пальто, которое смотрелось среди виниловых розовых диванов, как гробовщик на свадьбе.
Пришла клиентка вовремя, заняла место у окна. Не пряталась, и пускай дрожали руки - взгляд оставался прямым. Майра оценила: бесстрашная. Смертные трясутся от любого шороха, а эта явилась без условий и гарантий. Опасное качество, часто ведёт к гибели. Или к встречам с монстрами.
- Мне сказали, ты можешь помочь, - женщина вытерла слезу, выдохнула. - Говорят, у тебя есть дар.
- Есть, - ответила Майра спокойно. - Но всё зависит от того, что тебе нужно.
Смертная замялась, будто слова отклонились от заготовленного сценария.
Майра откинулась на спинку дивана, разглядывая клиентку, как хирург оценивает пациента: что болит, где резать, выживет ли. Голос смертной дрожал, будто та час репетировала в метро, а теперь забыла слова. Дрожал, но не ломался - уже хороший знак.
Кто из городских фантомов шепнул этой женщине её имя? Форумы, слухи, подворотни. Город сам выдумывал о ней легенды - и ни в одной не было ни капли правды. Ведьма? Проклятая? Спасительница? Майра каждый раз смеялась: даже самые фантастические догадки были слишком далеки от правды.
Под пальто смертной блеснул бейдж: Лейла. Глаза у нее опухли, как бывает, если всю ночь прорыдать до хрипоты.
На даже в таком виде Лейла была красива до абсурда - длинная коса, родинка над верхней губой. Фарфоровая куколка. Но внутри, под кожей, уже расходилась трещина и тёк знакомый яд, по которому Майра безошибочно распознавала своих клиентов. Сидела с прямой спиной, сумочка на коленях; заказала зеленый чай и так и оставила его остывать.
Проблемой, конечно, был мужчина. У смертных женщин это почти диагноз.
Майра не осуждала - в каждом сердце при желании найдётся такой изъян. Просто одни зовут его любовью, другие - ошибкой. Мужчины были изобретательнее: предпочитали избавляться от воспоминаний, что не давали спать по ночам. Измена, предательство, иногда - убийство.
- Я помогу, - сказала Майра. - Расскажи мне о нём.
Лейла глотнула остывший чай в попытке оттянуть неизбежное, а потом подняла глаза. Майра подарила ей сдержанную улыбку, чтобы снять последнюю защиту со смертной.
- Мы познакомились на работе, - начала Лейла. - Он был вежлив, внимателен Я думала, это судьба.
Майра кивнула. Всегда - судьба. До тех пор, пока знамения не оборачиваются дурными знаками.
- А потом? - мягко подтолкнула она.
- Потом он перестал быть добрым.
Слова падали на стол, как фантики, оставляя липкий след. Лейла не смотрела на неё.
Вот оно. Каждый раз Майра по-новому называла это чувство, поднимающееся в горле. Сегодня оно походило на приближающуюся грозу. Нервное возбуждение в позвоночнике и искры статического электричества, петляющие по венам.
Лейла не вздрогнула, когда её запястье обхватила чужая ладонь. Майра прижала большой палец там,где бился пульс, и спросила тихо:
- Он делал больно?
- Да. Он любил разговаривать. Объяснял, какая я никчемная, как мне повезло, что он вообще обратил внимание на что-то столь невзрачное.
Взгляд смертной потускнел, будто кто-то выключил свет в единственном зажженным окне глубоко за полночь.
- Ему нравилось, если я начинала плакать. Казалось, он получает от этого удовольствие. На следующий день извинялся, дарил цветы, обещал, что больше не повторится. Но всё повторялось.
Майра затаила дыхание: пульс Лейлы участился, но стал нечетким. Граница пройдена. Она, будто невзначай, повернула голову к окну.
В кофейне стало тихо, даже музыка будто оборвалась.
- Хочешь забыть? - спросила Майра, когда смертная замолчала.
Лейла кивнула.
- Что ещё?
Голод под рёбрами шевельнулся, и Майра сглотнула, умоляя его потерпеть. Не сейчас. Лейла только открылась, позволила заглянуть в память, и если все пойдет наперекосяк
- Еще он делал вещи, которые мне не нравились. Вещи, которые я хотела бы забыть.
Майра взглянула Лейле в глаза:
- Тогда забудь.
Только в сказках волшебство - это фейерверк: вспышки, громы, радужные вихри. Реальность куда скучнее. Настоящая магия требует не театра, а точности - касания и маленькой склянки, приготовленной заранее. Никаких огней, только сбившееся дыхание смертной и тишина.
Лейла не закричала, не заплакала, так и осталась сидеть с тем же разбитым лицом и глазами, в которых теперь не отражалось ничего. Боль ушла, а ее место еще пустовало.
Майра подняла пузырёк с крошечным мерцающим воспоминанием внутри.
- Вот и всё.
Сдержать довольную ухмылку было трудно. Хороший осколок: свежий, полный жизни. Любовь, вывернутая наизнанку, мучительная боль на десерт. За такой заплатят щедро, и можно позволить себе день в фейри-спа или новое платье. Майра вспомнила то самое платье мечты - черный шелк и алые цветы.
Осколок мерцал красноватым светом на дне склянки, как ягода брусники, замороженная во льду.
- Это всё? - спросила Лейла, наклоняя голову. На лице дрогнуло что-то вроде недоверия. - Так странно
Она приложила ладонь ко лбу, пытаясь унять головокружение.
Место, где память прорастала, ещё несколько часов будет ныть как старая рана. Но к обеду станет легче, а назавтра она забудет и что когда-то любила, и что вообще сюда приходила. Останется только фантомный зуд - беспокойство, будто оставила дома включенный утюг.
Человеческая память - лепесток: рвется от любого прикосновения, но и заживает быстро, стоит вынуть занозу.
- Всё, - сказала Майра и убрала склянку в рюкзак. Пальцы коснулись телефона, который трясся в беззвучной истерике. Ночью было тридцать семь пропущенных. К утру - уже больше.
- Сколько я должна? - Лейла потянулась за кошельком, но замерла, почувствовав тёплую руку на запястье.
Майра едва качнула головой.
- Деньги не нужны.
В паузе прорезался шум кофейни: шипение машины, звон колокольчика на двери, голоса за соседним столиком. Звук казался чересчур громким - мир, забытый на мгновение, возвращал свое присутствие.
- Так не пойдёт, - неожиданно твёрдо сказала Лейла.
Майра не удержалась от усмешки. Надо же. Стоило убрать боль - и проступил характер. Упрямство, воля. Если не влюбится снова в идиота, далеко пойдёт.
- Не тревожься, - отозвалась Майра, показывая пустые ладони. - Я не беру денег с тех, кто действительно нуждается в помощи.
Смертной незачем знать, что будет дальше. Что склянка уйдёт на чёрный рынок, что кто-то сожрёт её опыт без остатка, чтобы снова почувствовать себя живым. Лучше, если она никогда не вспомнит, что они встречались.
Бай назвал бы это преступлением. Майра называла милосердием. Какая разница, что она делает с чужой болью, если никто не пострадает дважды?
Лейла ушла через несколько минут - оставив купюру под блюдцем, придирчиво взглянув в зеркальце пудреницы. Шла легко, почти летя, собирая взгляды мужчин, как последние солнечные лучи перед долгой зимой. У неё всё будет хорошо. Возможно, не сразу - но обязательно.
Майра проводила её взглядом.
С основным блюдом покончено. Пора приступать к десерту.