Александр Омельяненко – Горькая целина (страница 3)

Караван из Оренбурга уже третью неделю плёлся по южноуральским степям — медленно, словно огромный уставший зверь, прокладывающий путь сквозь волны травы. Вдали, едва различимые на горизонте, маячили очертания казахских земель Тургайской губернии. Был май — время, когда степь расцветает буйным, почти неправдоподобным великолепием.

Вокруг расстилался живой ковёр:

алые тюльпаны, будто капли крови на зелёном полотне;

жёлтые — как рассыпанные монеты;

белые — нежные, словно первые снежинки.

Они колыхались на ветру, перекликаясь друг с другом, создавая причудливую мозаику цвета. А впереди, пробиваясь сквозь заросли ковыля, блестел ручей — узкий, но звонкий, будто серебряная нить, протянутая через бескрайние просторы.

Караван начал замедляться. Люди переглядывались с облегчением: пора было остановиться на ночёвку.

Солнце клонилось к закату, окрашивая степь в золотисто‑розовые тона. Тени становились длиннее, а воздух — прохладнее, напоёнными ароматами трав: полыни, чабреца, дикой мяты.

Устинья, женщина с широкими, сильными руками и спокойным взглядом, деловито поставила треногу над выбранным местом. С привычным движением навесила котёл, затем кивнула мужу:

Макар, сходи за кизяком. А то скоро темнеть начнёт.

Макар, не говоря ни слова, взял мешок и отправился по степи. Он шагал, внимательно глядя под ноги: сухие комья навоза, высохшие на майском солнце, были лучшим топливом для костра.

Вскоре огонь уже весело потрескивал, а в котле забулькала вода. Запах щей — густой, наваристый, с нотками капусты и лука — разнёсся над степью, смешиваясь с дымом и вечерней свежестью.

Небо темнело постепенно: сначала стало лиловым, потом — глубоким синим, усыпанным первыми звёздами. Степь затихала: птицы смолкли, лишь изредка доносилось стрекотание кузнечиков.

Люди собрались вокруг костра. Кто‑то расстилал одеяла, кто‑то доставал из телег скудные припасы — хлеб, сушёное мясо, соль. Разговоры шли тихо, вполголоса:

о том, сколько ещё идти до Тургайской губернии;

о том, какая там земля — подойдёт ли для пашни;

о том, что ждёт их впереди.

Но в этих разговорах не было тревоги — только усталая задумчивость.

Пламя костра выхватывало из темноты лица:

Устиньи — спокойное, с морщинками у глаз, выточенными годами труда;

Макара — суровое, с обветренной кожей и сединой в бороде;

молодых парней, только начинающих свой путь в этом бескрайнем мире;

детей, притихших у материнских колен.

Тени плясали на телегах, на траве, на лицах. Где‑то вдали — протяжный крик ночной птицы, а здесь — треск дров, шёпот женщин, мужской басок.

Готово.Котёл уже кипел вовсю. Устьинья помешала варево длинной ложкой, принюхалась:

Миски застучали по деревянным доскам. Люди ели молча, наслаждаясь теплом, едой, чувством короткого покоя.

Когда ужин закончился, а костёр начал угасать, люди не расходились. Сидели, глядя на угли, на звёзды, на тёмный силуэт степи. Каждый думал о своём:

Устинья — о том, как завтра снова вставать на рассвете, как варить щи на новом месте;

Макар — о том, хватит ли сил дойти до конца пути, о том, не обманет ли их эта земля;

дети — о завтрашнем дне, о новых просторах, о том, какие чудеса ждут их впереди.

Ветер донёс запах печёной картошки — кто‑то успел сунуть клубни в золу. Дети засмеялись, и этот смех, звонкий, как колокольчики, разорвал вечернюю грусть.

Вся кагорта собралась вокруг другого костра: мужчины с усталыми, обветренными лицами, женщины в цветастых платках, ребятишки, вертящиеся у самых углей. Над котлом поднимался пар, разнося по округе густой аромат щей — с капустой, морковью и куском солонины, что томилась в бульоне с самого утра.

Ну что, братцы, за трапезу! — крикнул староста, поднимая деревянную ложку.

Гул голосов накрыл поляну: кто‑то хвалил щи, кто‑то ворчал, что картошка недоварена, кто‑то смеялся над шуткой соседа. Ложки стучали по мискам, дым вился кольцами, а огонь то и дело вспыхивал ярче, будто подбадривал собравшихся.

Когда миски опустели, а котелок был выскребен до дна, Оксана — молодая дивчина из Каменец‑Подольской губернии — тихо прислонилась к колесу телеги. В её глазах ещё плясали отблески пламени, а на губах дрожала полуулыбка.

Она затянула:

Що в степах новий дім знаходить?..О мамо, мамо, чого ж ти плачеш, Чого сльози у вічі збираєш? Чи не знаєш, що донька твоя щаслива,

Голос её был негромким, но чистым, как родниковая вода. Он плыл над костром, над силуэтами телег, над задумчивыми лицами женщин.

Пожилые крестьянки, сидевшие поодаль, переглянулись — и одна за другой подхватили припев. Их голоса, чуть надломленные годами, сплетались с юным сопрано Оксаны в печальную, тёплую мелодию. Кто‑то вытер платком уголок глаза, кто‑то вздохнул, покачивая головой.

Мужики, до того оживлённо обсуждавшие посевы, притихли, слушая песню. Но когда последние ноты растаяли в вечернем воздухе, разговоры возобновились — теперь уже тише, серьёзнее.

Тяжко тут, в казахских землях, — проговорил Игнат, проводя ладонью по щетинистому подбородку. — Земля — как камень. Вспашешь — а она тебе в ответ пыль да корни.

А вода? — подхватил другой. — Колодец выроем — а через месяц он уже сухой. Будто сама степь пьёт нашу надежду.

Зато воля, — вдруг сказал старик Трофим, помешивая угли палкой. — Здесь нет барина, нет барщины. Своя земля, свой хлеб, свой суд.

Воля‑то воля, да голодная, — усмехнулся кто‑то.

Но даже в этой усмешке не было злобы — только усталая правда.

Костёр разгорался ярче. Пламя выхватывало из темноты лица:

морщинистое, с мудрым взглядом — Трофима;

румяное, с веснушками — Оксаны;

суровое, с опущенными уголками губ — Игната;

детские, любопытные — ребятни, жавшейся к матерям.

Тени плясали на телегах, на плетнях, на стволах старых берёз. Где‑то вдали — протяжный крик ночной птицы, а здесь — треск дров, шёпот женщин, мужской басок.

Оксана снова запела — уже другую песню, про степь и дорогу. И мужики, поначалу хмурые, понемногу начали подпевать — нестройно, но искренне.

Когда огонь начал угасать, люди не расходились. Сидели, глядя на угли, на звёзды, на тёмный силуэт степи. Каждый думал о своём:

Оксана — о доме, оставленном за тысячу вёрст, и о том, что этот костёр теперь её семья;

Игнат — о том, как завтра снова идти в поле, хотя руки уже не поднимаются;

Трофим — о том, что даже в самой глухой степи можно найти покой, если есть с кем разделить ужин и песню.

Ну, пора, — сказал наконец староста, вставая. — Завтра рано вставать.

Люди начали расходиться, но ещё долго доносились обрывки разговоров, шёпот, а где‑то — снова голос Оксаны, напевающей вполголоса.

А костёр догорал, рассыпая искры в тёмное небо, будто отправлял их в долгий путь — к тем, кто ждал дома, к тем, кого уже не было, к тем, кто ещё родится в этих степях.

Потому что даже в самой глухой степи, даже в самой лютой зиме, даже в самой тяжёлой доле — человек всё равно ищет место, где можно сказать: «Это — мой дом».

Другие ехали месяцами. В теплушках, где на стенах иней, а на полу —

Первые дома — ямы, вырытые в земле. Стенки из дёрна, крыша из того, что нашлось. Внутри — печь, икона, лавки. Летом ставили печи под открытым небом.

Тут будет наш дом. Тут мы выживем.Старуха Марфа, укладывая детей на солому, шептала: Но степь не щадила. Болезни косили людей, скот падал, а зима накрывала всё белой пеленой.

Она не ответила. Только крепче прижала к себе ребёнка.— Где мы? — спрашивал один мужик, глядя в окно, засыпанное снегом. В Ливановке, — отвечала жена, подбрасывая в печь последние дрова. А где это?

На соседнем холме стоял аул Юсупа. Бай владел тысячей лошадей. Его люди смотрели на переселенцев с недоверием.