Александр Омельяненко – Горькая целина (страница 4)
Помоги найти.Однажды казак Иван, потеряв корову, пошёл к Юсупу:
Ты сначала научись за ней смотреть.Юсуп усмехнулся:
Но корову вернул.
Со временем они научились понимать друг друга. Казахи показывали, где лучшие пастбища, переселенцы делились солью и мукой.
Только жить надо по-людски, — добавлял Иван.— Степь одна на всех, — говорил Юсуп.
Со временем землянки сменились саманными домами. Саман месили у озера Песчаное. Кочки шли на изгороди, глину — на стены.
Потому что из земли, — ответила мать. — Как мы сами.Девочка Аня, помогая матери, спросила: Почему наши дома коричневые?
Степь не щадила новичков. Она принимала лишь тех, кто умел слушать её голос — тихий, как шелест ковыля, но твёрдый, как камень. А те, кто пришёл сюда в первые годы, были людьми упрямыми. Их имена теперь — словно шёпот в траве: Садченко, Нижник, Щербины, Пищенко, Акименко, Бардак, Белогривый, Гардичук, Губенко, Журный, Козлов, Колисниченко, Матущак, Нашир, Вишневский, Воробьёв, Кищук, Коваль, Мамченко, Личман, Чеботарский…
Каждый из них принёс с собой не только скарб, но и надежду.
Они приехали — кто с телегой, кто пешком, кто с ребёнком на руках, кто с кошкой в мешке. Огляделись: степь, озеро, ветер, который будто шептал: «А выдержите?»
Здесь будем жить.Степан Аврамович Садченко, поставив телегу, сказал:
А жена его, Марья, молча смотрела на голые холмы. В глазах — ни слёз, ни страха. Только усталость.
— Земля — что камень. Но если расковырять — даст хлеб.Фотий Семёнович Нижник, осмотрев участок, хмыкнул:
И они начали.
Первые жилища не строили — выкапывали. Землянки. Ямы, стены из дёрна, крыша — из чего нашлось: ветки, солома, тряпьё. Внутри — печь, лавка, икона в углу.
Очевидец вспоминал:
«Путь оказался труднее, чем думали… Пошли болезни, стала падать скотина, да и народ порядком издержался… Многие были растеряны, понимая, что вокруг одни такие же переселенцы, никто на горе их не отзовётся, никто не придёт на помощь».
Улица посёлка выглядела так:
избы — то без крыши, то без дверей, то с выбитыми оконницами;
усадьбы — одни обнесены канавой вместо забора, другие открыты всем ветрам;
пустыри, мазанки с подслеповатыми окошками;
брёвна, кучи земли, дёрн.
А в стороне — землянка. Не дом, а логово. Но в ней горел огонь. И это значило: люди живы.
Не все смогли.
Латыши, сектанты — те, кто привык к суровой доле, — держались крепче. Они знали: если сегодня плохо, завтра может быть лучше.
А вот переселенцы из центральных губерний, особенно женщины, долго не могли смириться.
Как тут жить? — спрашивала одна баба, глядя на степь. — Ни леса, ни речки, ни соседей…
А ты смотри на озеро, — отвечала ей соседка. — Оно — как зеркало. В нём и дом, и небо, и мы.
Но не все умели так видеть.
Каждое утро начиналось с печи. Дрова — редкость, потому топили кизяком, сухой травой, даже костями животных.
Женщины пекли хлеб из муки, которую молотили на камнях. Мужчины чинили телеги, копали колодцы, ставили изгороди из дёрна. Дети собирали шиповник — его заваривали вместо чая.
Почему наш дом — яма?Однажды мальчик, сын Абрама Пищенко, спросил:
Потому что земля нас держит. Если бы мы стояли высоко — ветер унёс бы.Отец, не отрываясь от работы, ответил:
Рядом жили казахи. Их юрты стояли на холмах, а скот пасся на лугах. Сначала — недоверие. Потом — осторожный обмен:
переселенцы давали соль, муку, иголки;
казахи — молоко, кумыс, советы по выживанию.
Степь не любит слабых, — говорил бай Юсуп. — Но и сильных не балует.
Мы не слабые, — отвечал Степан Белогривый. — Мы просто не знали, как тут жить.
Со временем научились.
Рассвет подкрался к Тумарле тихо, будто боялся спугнуть сон воды. Небо на востоке наливалось розовым, а озеро ещё дремало под пеленой тумана. Только камыши шептались с ветром, да где‑то вдали вскрикивала проснувшаяся птица.
Фотий пришёл ещё затемно. Его лодка — старая, но крепкая, с выцветшей синей полосой вдоль борта — тихо скользнула по зеркальной глади. Он двигался без суеты: знал каждый плес, каждую ямку, где любят держаться караси.
На плесе, где среди густой зелени камыша и рогоза распустились белые лилии, он замер. Вода здесь была особенно прозрачной — видно, как у дна шевелятся золотистые спины карасей.
Ну, нынче уж точно не с пустыми руками, — пробормотал Фотий, разворачивая сеть.
Он работал молча, ловко перебирая узлы. Сеть легла в воду бесшумно, как тень. А потом — ожидание. Тишина. Лишь изредка всплеск: карась выпрыгивал, сверкнув золотом, и снова нырял в глубину.
Заря уже залила небо алым, когда Фотий потянул сеть. И ахнул:
Матерь Божья… Да тут же весь плес!
Сеть вздулась, тяжёлая от рыбы. Золотистые караси бились в ячейках, переливаясь на солнце, будто монеты. Их было столько, что сеть едва поддавалась — приходилось тянуть медленно, осторожно, чтобы не порвать.
На всю неделю хватит… Да ещё и соседу отсыплю.Когда наконец он вытащил улов на берег, караси лежали горкой — живые, блестящие, с розовыми жабрами и чёрными глазками‑бусинками. Фотий вытер пот со лба:
Он набрал ведро рыбы, накрыл мокрой тканью и понёс к дому Митрофана Липчанского.
Эй, сосед! — крикнул, постучав в калитку. — Принимай дар от Тумарлы!
Там, где лилии цветут. Всё озеро — твоё, выбирай!Митрофан вышел, щурясь на солнце: Да ты что, Фотий! Где столько взял?
Оба засмеялись. Караси в ведре шевелились, будто торопили: «Жарьте нас скорее!»
К полудню над Ливановкой поплыл аромат: жареный карась, приправленный луком и укропом, с лёгкой горчинкой от рыжикового масла. Дым из печных труб смешивался с запахом рыбы, и даже собаки, обычно равнодушные, вытягивали носы и бежали к домам, где готовили угощение.
У дома Митрофана уже столпился народ. На столе — сковорода, полная золотистых карасей, миска с варёной картошкой, краюха хлеба. А рядом — бутыль самогона, запотевшая от утренней прохлады.
За Тумарлу! — откликнулся Фотий. — За её щедрость!Иван Сиротенко, придя на запах, хлопнул Митрофана по плечу: Ну что, брат, за улов?
Стаканчики стукнулись. Первый глоток — с прищуром, второй — с улыбкой. А потом Иван взял гармонь.
Гармонь вздохнула, будто проснулась после долгого сна. Иван провёл пальцами по клавишам — и полилась песня:
Сльозами полита!..Ревэ та стогне Днипр широкий, Та серед хвиль його високих Уже стоїть, як та верба,
Голос Ивана, густой и немного хриплый, взлетел над селом. Женщины подхватили припев, мужчины кивали в такт. Даже дети, обычно шумные, затихли, слушая.
А над Тумарлой, над камышами и белыми лилиями, плыла мелодия — такая же широкая, как Днепр в песне, такая же глубокая, как само озеро.
Караси на сковороде шипели, будто подпевали. Солнце поднималось выше, и его лучи, пробиваясь сквозь дым, золотили всё вокруг: и лица, и рыбу, и капли росы на камышах.
Когда песня стихла, а самогон кончился, люди расходились неспешно, с сытыми улыбками и тёплыми взглядами. Кто‑то задержался у колодца, переговариваясь, кто‑то сел на завалинку, глядя на закат.
— Верно, — кивнул Митрофан. — Без этого — никуда.Фотий, провожая гостей, сказал Митрофану: — Вот так и живём. Озеро кормит, песни лечат, а соседи — они как семья.
Озеро Тумарла молчало, отражая звёзды. Караси спали в траве, камыши шептали что‑то своё, а где‑то вдалеке снова запела птица — будто подхватила последнюю ноту песни. После щедрого угощения у Митрофана молодёжь незаметно для старших ускользнула за околицу. Дивчата в цветастых платках, хлопцы с озорным огнём в глазах — все собрались в шумную стайку и, перекликаясь, направились к берегу Тумарлы.
Майская ночь обнимала село тёплым бархатом. Воздух был напоён запахом цветущей черёмухи и свежей травы. Луна, полная и янтарная, разливала по земле молочный свет, превращая привычные тропы в волшебные дорожки.