Александр Омельяненко – Горькая целина (страница 5)
Парни шли впереди, громко переговариваясь, подбрасывая в воздух сухие веточки. Девушки шептались позади, смеялись, прикрываясь рукавами. Где‑то в кустах заливался соловей — будто подбадривал молодёжь.
А ну, не отставать! — крикнул Остап, самый бойкий из хлопцев. — Сегодня Тумарла наша!
Они выбрали место там, где озеро подступало почти к самому селу, а на пологом склоне темнела полоса конопли — высокая, густая, шелестящая на ветру. Парни быстро собрали сухие ветки, разожгли костёр. Пламя взметнулось вверх, рассыпая искры, словно праздничные огни.
Сначала пели — задорные, плясовые. Потом взялись за игры:
кто дольше продержится, глядя в огонь;
кто прыгнет выше через пламя;
кто расскажет самую страшную байку о русалках Тумарлы.
Смех, крики, хлопки ладоней — всё сливалось в единый гул, будто само озеро вторило им тихим плеском волн.
Когда часы ночи перевалили за полночь, веселье стало тише. Костёр догорел до углей, но звёзды горели ещё ярче — россыпью бриллиантов на чёрном бархате неба.
Пары начали расходиться. Кто‑то усаживался у воды, глядя на отражение луны. Кто‑то уходил в тень ив, шепчась. А Моисей и Дарья незаметно скользнули в заросли конопли.
Там, среди высоких стеблей, пахнущих летом и тайной, они остановились. Ветер шелестел листьями, а где‑то вдали всё ещё доносились голоса товарищей.
Моисей взял её за руку — ладонь была тёплой, чуть дрожащей. Дарья подняла глаза — в них отражались звёзды.
Тихо, — прошептал он. — Слышишь?
Она кивнула. Только сердце билось громко, будто хотело вырваться наружу.
Их губы встретились — сначала робко, потом жадно. Руки нашли друг друга, сплелись, как стебли растений вокруг. Время остановилось. Остались только тепло, дыхание, шёпот:
Тише, тише… — шептала Дарья. — Сломаешь меня…
Но это была не просьба — это было признание. В этом «тише» было всё: и страх, и восторг, и долгожданная свобода.
Они опустились на мягкую траву. Конопля скрыла их, как занавес. А над ними — бесконечное небо, усыпанное звёздами.
Где‑то далеко, за холмами, начало светлеть. Первые лучи рассвета робко тронули край неба, окрасив его в розовый. Звёзды медленно гасли, уступая место новому дню.
Моисей и Дарья лежали, прижавшись друг к другу. Их волосы смешались, как травы вокруг. Они не говорили — слова были лишними. Всё уже сказано.
Вдалеке прокричал петух. Где‑то залаяла собака. Село просыпалось.
Дарья приподнялась, посмотрела на восток, где небо становилось всё ярче.
Уже утро, — прошептала она.
Значит, пора уже и в поле.Моисей улыбнулся, провёл рукой по её щеке:
Они встали, поправили одежду. В глазах — сияние, которого не было вчера.
Оглянулись на коноплю — она шелестела, будто хранила их тайну.
А над Тумарлой уже поднималось солнце, заливая всё вокруг золотым светом. Новый день начинался — такой же прекрасный, как их ночь.
Годы шли. Землянки сменились саманными домами. Избы выросли выше травы. Дети, рождённые в ямах, ходили в школу.
Но старые камни остались. Те самые, что использовали для молотьбы зерна. Они валялись у гумна, покрытые мхом, но всё ещё крепкие.
Камень молчал. Но в нём жила история.Старик Нижник, проходя мимо, погладил один: Ты помнишь, как мы начинали?
Сегодня в Ливановке мало кто помнит имена первых поселенцев. Но их дух — в ветре, в запахе шиповника, в скрипе старых ворот.
Если пройти по южной окраине, можно увидеть:
вербу, которая стояла тут ещё до их приезда;
ручей, где когда‑то мальчик пил воду и говорил: «Она мягкая, как молоко»;
камни, на которых молотили зерно.
Годы шли, и посёлок рос. В 1906‑м приехали 17 семей, в 1907‑м — уже 27, потом 20, потом 30… Люди прибывали, оседали, врастали в эту землю — кто корнями, кто лишь тенью.
Кустанайский уезд был скуп на лес. Дремучие чащи принадлежали казне, и простому переселенцу до них не дотянуться. Но бумага из канцелярии гласила:
«В случаях, когда на переселенческом участке не имеется строевого леса, дозволяется безвозмездно отпускать лесные материалы из казённых дач: до 200 строевых деревьев и 50 жердей на двор; сверх того — для бань по 20 деревьев, для гумен и риг — до 60 деревьев».
Зажиточные крестьяне хватались за эту милость сразу:
везли брёвна;
ставили избы с резными наличниками;
хвалились перед соседями: «Царёва рука не оскудеет!»
Лука Мостовой, ещё подросток, вместе с отцом отправился в Аманкарагай — за лесом. Ливановцы по царскому повелению получали древесину из казённых дач этого бора, и работа была срочной: посёлок рос, нужны были брёвна для домов, для заборов, для амбаров.
Они ночевали под открытым небом — отец и сын, два работника среди десятков других. Холодная степная ночь, костёр, едва тлеющий к рассвету… Лука проснулся от странного ощущения: тишина была слишком тихой. Он повернулся к отцу — и с ужасом понял: тело рядом холодное, неподвижное.
Паника сковала сердце. Руки дрожали, когда он запрягал лошадей. Мысли путались: «Что сказать в посёлке? Как объяснить? Почему не проснулся раньше?» Но времени на раздумья не было — нужно было ехать. Во весь дух, сквозь предрассветный туман, Лука погнал лошадей обратно в Ливановку.
Так он остался сиротой.
А ещё — загнал лошадей.
Когда Лука въехал в Ливановку, первые лучи солнца уже касались крыш новых домов. Люди выходили из изб, зевали, разминали спины перед работой — и замерли, увидев его.
Лука? — окликнул кто‑то. — А где отец?
Он не смог ответить. Только спрыгнул с телеги, опустился на землю и зарыдал — громко, отчаянно, как может рыдать ребёнок, который вдруг оказался совсем один в этом мире.
Вокруг собрались соседи. Кто‑то накинул на плечи тёплую куртку, кто‑то принёс воды, кто‑то тихо сказал:
Беда…
Лука не знал, что делать дальше. Дом — полупустой, работа — непосильная, а в глазах односельчан — то сочувствие, то настороженность: «Как он справится? Мальчишка…»
Но он справился.
Потому что выбора не было.
Он научился молчать — не от обиды, а от необходимости. Слова теперь стоили дорого, как и каждый кусок хлеба.
Он стал работать — без передышки, без жалоб. Рубил, пилил, таскал — так, чтобы усталость заглушала боль.
Он запомнил: степь не жалеет никого. И если хочешь выжить — надо быть сильнее ветра, холоднее ночи, твёрже камня.
А беднота медлила. Деньги копились медленно, заказы задерживались — и вот уже акция закончилась. Им оставалось одно: земля.
Дома не строили — выкапывали. Плуг выворачивал пласты дёрна, из них складывали стены. Крыша — из того, что нашлось: ветки, солома, старые тряпки.
Внутри — простота, почти святость:
русская печь, дышащая теплом;
икона в переднем углу, обращённом к восходу;
лавки вдоль стен, где спали, ели, мечтали.
Очевидец описывал: