Александр Омельяненко – Горькая целина (страница 7)

использованию верблюдов и яков в хозяйстве.

Так, шаг за шагом, степь становилась общей землёй — не для борьбы, а для жизни.

Постепенно в обиход казахов вошли новые орудия труда:

плуги — для глубокой вспашки;

бороны — для рыхления почвы;

косы — для сенокоса;

серпы — для уборки хлебов;

тяпки и мотыги — для прополки;

кайло — для земляных работ.

Эти инструменты, поначалу казавшиеся чужими, вскоре стали привычными. Они не просто облегчали труд — они меняли образ жизни.

Год закончился. Люди огляделись:

землянки стояли, хоть и косо;

печи дымили;

дети бегали между домами;

на гумнах лежали камни для молотьбы.

Но главное — люди остались. Не все. Кто‑то уехал, кто‑то умер. Но те, кто выдержал, знали: следующий год будет легче.

А степь молчала. Она не обещала, но и не прогоняла.

История посёлка Ливановский — это череда контрастов: успехи соседствовали с неудачами, взаимопомощь — с пагубными привычками, созидание — с расточительством. На фоне хозяйственного становления села остро проявилась и тёмная сторона переселенческой жизни — распространение пьянства и азартных игр.

На главной улице, где пыль никогда не улегалась до конца, стоял дом под красно‑коричневой черепицей — магазин Лявона. А рядом, за низкой калиткой, пряталась пивная — «гэндэлык», как звали её казахи.

По вечерам здесь пахло хмелем, потом и жаренными тумарлинскими карасями. За длинными столами сидели мужики — и русские,украинцы и киргизы. Кто‑то играл в кости, кто‑то хрипло пел, а кто‑то просто смотрел в кружку, будто пытался разглядеть в тёмной жидкости своё будущее.

Приведу. Не впервой…— Опять в долг? — спрашивал Лявон, протирая кружку. В долг, — кивал кузнец Иван. — Завтра барана приведу. А если не приведёшь?

Лявон знал: завтра Иван действительно приведёт барана. Или мешок зерна. Или пару кур. А он, Лявон, повезёт это всё на Урал — менять на водку, пиво, табак. Круг замыкался.

На окраине посёлка темнели землянки — первые жилища переселенцев. Их рыли в склонах, укрепляли дёрном, накрывали чем придётся. Внутри — печь, лавки, икона в углу.

Зато тепло, — отвечал муж, прилаживая последнюю доску к окну. — Через год саман поставим. Через два — избу с резными наличниками.— Не дом, а нора, — вздыхала Марфа, вытирая пот со лба.

И действительно: рядом уже стояли дома из самана, серые, плотные, будто вылепленные из самой степи. А дальше — каменные амбары, сложенные из плит, привезённых из Жетикары‑горы. Камни были холодные на ощупь, но в них чувствовалась вечность.

Осенью Ливановка превращалась в шумное море. Со всех сторон съезжались подводы, скрипели колёса, ржали лошади.

Соль из Илецка, чистая, как слеза!— Арбузы! Сладкие, как мёд! Шкуры лисьи, мягкие, как шёлк!

Купцы из Челябинска и Троицка раскладывали ткани, чай, железные орудия. Казахи приводили табуны лошадей. Переселенцы выносили корзины с овощами, бочки с солёной рыбой.

Раньше тут только ветер гулял, — говорил он. — А теперь… Теперь и не поймёшь, кто гость, а кто хозяин.Старик Юсуп, владелец тысячи лошадей, сидел на кошме и наблюдал.

За околицей караванные тропы врезались в степь глубокими колеями. Иногда скот, сбившись с пути, уходил в бесконечную равнину.

— Барымтачи, — шептали старики, крестясь. — Скотокрады.

Пастухи с собаками обходили пастбища, но степь была велика, а люди — малы.

В посёлке жили будто бы две разные деревни:

1. Первая — та, что вставала с рассветом, пахала, сеяла, строила. Здесь дети бегали босиком по траве, женщины варили щи, а старики рассказывали истории о далёкой родине.

2. Вторая — та, что оживала с закатом, где звон кружек заглушал голоса совести. Здесь теряли последнее, а утром просыпались с пустой головой и пустым кошелем.

Но ответа не было. Только ветер, только степь, только далёкий крик птицы.Однажды кузнец Иван, проигравший в кости трёх овец, стоял у озера и смотрел на воду. Зачем? — спросил он сам себя.

В землянке у Марфы и Трофима пахло печёным хлебом и сушёной травой. Печь, сложенная из самана, держала тепло до рассвета. На широких лавках вдоль стен спали дети — трое, все как один русоволосые, с веснушчатыми носами.

Соли… А детям — молока? А тебе — здоровья?— Опять в долг взял? — тихо спрашивала Марфа, помешивая щи в чугунке. Не в долг, а наперёд, — оправдывался Трофим, чиня упряжь. — Завтра отвезём зерно Лявону, он нам соли даст.

Она не ругалась — просто говорила, глядя в огонь. В её голосе не было злости, только усталость и тихая тревога.

На столе — грубая деревянная миска, ложка, кринка с молоком. В углу — икона Богородицы, прикрытая вышитым рушником. За окном — степь, бескрайняя и молчаливая.

Женщины Ливановки вставали раньше мужчин.Ганна что из Кибенец Полтавской губернии — каждое утро обходила огород: проверяла, не погрызли ли мыши капусту, не завяли ли огурцы. Потом — к корове, к курам, к печи.

Солнце едва поднялось над степью, а на площади у строящейся церкви , уже стоял гомон. Скрипели колёса телег, лаяли собаки, перекликались торговцы. Воздух пах дымом, жареным салом и свежеиспечённым хлебом — будто сама земля дышала праздником.

Два рубля, милая! Для такой красавицы — два!— Ганна, иды сюды! Глянь, яка гарна косынка! — кричала бойкая баба в цветастом платке, размахивая отрезом ситца с малиновыми цветами. Ой, хороша… А почём?

Ганна щупала ткань, прикидывала в уме: «На праздник хватит, а на будни — нет…»

Да куда там… У меня и денег-то на полплуга!Рядом мужик в залатанном армяке приценивался к граблям: Митрофан, глянь-ка! Давай сбросимся, купим один плуг на двоих? А то мой совсем развалился…

Они смеялись, но в глазах — тревога: без плуга зиму не пережить.

Васька, гляди! Петушок на палочке!Между телег и палаток носились дети. Девчонка лет пяти, в выцветшем сарафанчике, тянула за рукав брата:

Три? Ну на три — вот этот, поменьше. А на пять — вон тот, красный, с хвостом!У лотка с леденцами стоял старик-торговец, бородатый, в картузе, из-под которого торчали седые вихры. Ну что, орлы, хотите сладенького? — хрипло спрашивал он, звеня медяками в жестяной банке. Дяденька, у нас только три копейки… — взмолился Васька.

Кушайте, не подавитесь!Дети переглянулись, скинули монетки в ладонь торговца. Тот ловко насадил леденцы на палочки, протянул:

А нам? А нам?!Они убежали, облизывая петушков, а за ними — ещё трое ребятишек, уже с протянутыми руками:

В загонах блеяли бараны. Казахи в высоких шапках стояли рядом, скрестив руки, наблюдали за покупателями.

Три?! Да он тебе зимой всю семью прокормит!— Буйдак! Глянь, какой крепкий! — кричал один, хлопая барана по крутому боку. — Пять пятьдесят, и ни копейкой меньше! Да ты что, с ума сошёл? Три — и забираю!

Вокруг собирались зеваки, кто-то советовал, кто-то смеялся. В воздухе висел запах шерсти, пота и степной травы.

Лошади фыркали в стороне. Один жеребец, рыжий, с белой проточиной на лбу, бил копытом, будто требовал: «Купите меня, я — ветер!»

У мешков с зерном толпились переселенцы. Женщины в платках перебирали пшеницу, нюхали, проверяли на зуб.

Везде дорого! Приезжие цены сбивают, а потом втридорога продадут…— Мука — рубль тридцать пять, — бубнил торговец, протирая усы. — А зерно — рубль двадцать пять. Дорого… — вздохнула старуха. — А где дешевле?

Кто-то вздыхал, кто-то считал монеты, пряча их в кулак. За спиной — дети, голодные глаза.

На краю площади стояли палатки приезжих купцов. Там — всё, что душа пожелает:

ситец с узорами;

ножницы, блестящие, как лёд;

чай в жестяных банках с картинками;

табак, пахнущий дымом;

сапоги, чёрные, лакированные.

Эй, красавица! — махал рукой купец в картузе. — Вот платок, как солнце! За рубль — бери, не пожалеешь!

Ганна, в цветастом платке, держала за руку пятилетнего Ваську. В другой руке — узелок с яйцами на продажу.