Александр Ольшанский – Тропы земные, тропы небесные (страница 3)

— Смотри-ка, Моня! — крикнула она, выполняя трюк еще раз, чище и выше. — «Фронтсайд 180»! Натурально! Как будто Футя родился здесь, в девятом веке!

Монетка, греющийся на осеннем солнышке у плетня, лениво приоткрыл один глаз.

— Родился бы — его бы давно пустили на дрова или сделали из него кочергу, — проворчал он. — Здесь мы явно неуместны. Лучше бы ты. Сиф, помогла Ужастику. Он там опять влип.

Ужастик действительно «влип». Буквально. Он пытался помочь молодому послушнику Никодиму переносить глиняные горшки с только что сваренными чернилами из кухни в скрипторий. Горшки были тяжелыми, а завязки шапки Ужастика, как назло, вечно норовили за что-нибудь зацепиться. На этот раз они умудрились обвиться вокруг ножки табурета, на котором стоял самый большой горшок с ценным, густым, сине-черным сокровищем.

— Ой, нет-нет-нет! — завопил Ужастик, почувствовав роковое натяжение. — Никодим! Держи горшок!

Но было поздно. Никодим, не ожидавший подвоха, лишь ахнул. Горшок качнулся, синяя жижа хлынула через край, заливая табурет, половицы и… разукрашенные новыми узорами ноги самого Никодима. Ужастик, дернувшись в панике, окончательно запутал свои завязки и шлепнулся в образовавшуюся лужу чернил.

В кухне поднялся крик. Выбежала перепуганная кухарка Фёкла. Появился разгневанный муж Фёклы. Сиф мгновенно направила Футю, подкатив к месту происшествия.

— Я так и знал. Опять! — простонал Монетка, прилетев на шум. — Ужастик! Ты ходячее бедствие! Ты… ты чернильная катастрофа!

— Я не виноват! — всхлипывал Ужастик, пытаясь вылезти из лужи и лишь размазывая синеву по себе и по полу. — Это шапка взбесилась! Она меня ненавидит! Или чернила меня ненавидят! Никодим, прости!

Никодим, глядя на свои перепачканные ноги и разлитые дорогущие чернила, готов был расплакаться. В этот момент в дверях показался Константин. Он взглянул на хаос — лужу чернил, перемазанного Ужастика, расстроенного послушника — и… рассмеялся. Его смех, чистый и звонкий, разрядил напряжение.

— Беда, да не велика, — сказал он, подходя. — Чернила — дело наживное. Варится из того, что под рукой: дубовых орешков, куска ржавого железа да сока ольховой коры. А вот шустрого помощника жалко. — Он помог Ужастику выбраться из лужи. — Ступай, малый, к ручью, отмойся. А мы тут приберём пока.

Пока Фёкла и Никодим принялись оттирать пол, а Ужастик, сопя, поплелся к ручью, Константин присел на ступеньку. Его лицо, только что светившееся весельем, снова стало задумчивым, даже озабоченным.

— Чернила — полбеды, — вздохнул он. — Вот звуки… те пропадают. И никак я их не поймаю в знак.

Сиф и Монетка переглянулись.

— Пропавшие звуки? — спросила Сиф, присаживаясь рядом. — Какие же?

— Вот, например, — Константин начертил палкой на земле знак, похожий на современное «Ш». — Звук, как шипение змеи. Или шум листвы в бурю. Сильный, ясный. Есть он в речи славянской. А вот в греческой… не сыщешь аналога. В латинской — тоже. Как его записать? Моя глаголица имела один знак, но он сложный. А в новой азбуке… пустота. Звука нет. Как нет и для звука, похожего на свист ветра в щели. Или для этого… резкого, отрывистого, как удар камня о камень.

Мефодий, подошедший посмотреть на последствия чернильного потопа, хмыкнул.

— А я говорил! Народные звуки они, родные. Грекам с их «сигмами» да «тау» невдомек. Надо свое придумывать. Не мудрствуя лукаво. Вот для «ш-ш-ш» — палочку да галочку, как вилы. И дело с концом.

— Вилы? — Константин поморщился. — Буква — не орудие труда, брат. Она должна… звучать даже в начертании. Должна передавать характер звука. И душу тоже.

Сиф внимательно слушала. Она смотрела на знаки, начертанные на земле, потом на Футю, стоящего рядом. Идея родилась мгновенно, дерзко и по-спартански прямо.

— Душа и характер звука для буквы? — переспросила она, вскакивая. — А давайте его… покажем! Монетка, Ужастик! Смотрите!

Она вскочила на Футю и рванула с места. Набрав скорость на ровном участке, она подъехала к груде камней, оставшейся от недавней постройки. Вместо того чтобы объехать, Сиф резко перенесла вес тела на хвост доски — Футя встал почти вертикально («мануал»), проехав на задних колесах пару метров прямо вдоль груды камней. Колеса с характерным ш-ш-ш-шуршащим звуком цеплялись за неровности камней.

— Слышите? — крикнула Сиф, спрыгивая. — Это «Ш»! Шуршание, шипение! Как колеса по камням! Знак должен быть… шершавым? С зубчиками? Как гребень, который цепляется!

Константин и Мефодий смотрели, раскрыв рты. Монетка одобрительно каркнул.

— Демонстрация с привлечением техники. Наглядно.

— А теперь «Ц»! — Сиф снова разогналась. Она подъехала к толстому пню, оставшемуся от срубленного дуба. В последний момент — резкий щелчок носком, Футя взмыл в воздух, совершил быстрый, отрывистый поворот на 90 градусов (ц-ц-ап!) и приземлился строго перпендикулярно своему прежнему пути, замерев на месте. — Видите? Резко, четко, отрывисто! «Ц»! Как щелчок! Знак должен быть таким — острым, угловатым, с четким поворотом!

Ужастик, вернувшийся мокрый, но относительно чистый, зааплодировал:

— Браво, Сиф! Как в цирке! Только без клоунов! Хотя… — он посмотрел на себя, — я тут почти клоун.

Константин не обращал внимания на реплики. Он схватил калам и клочок пергамента. Его глаза горели.

— Шуршание… Царапанье… — бормотал он. — «Ш»… Должен быть… с хвостом? С крюком? Чтобы цеплял взгляд, как колесо за камень? — Он быстро набросал знак: вертикальная черта, а вверху — нечто, напоминающее перевернутую вилку или… зубья гребня. Получилось что-то очень похожее на будущую кириллическую «Ш». — Да! Цепляется! И звучит!

— А «Ц»? — подсказал Мефодий, невольно увлеченный. — Резкий поворот… Как твоя доска. И буква острая, с шипом.

Константин нарисовал вертикальную линию, а внизу добавил острый «крюк», направленный вбок — жесткий, решительный, как остановка после прыжка. Знак, напоминающий якорь или стрелу. Прообраз буквы «Ц».

— И «Щ»? — спросил Мефодий. — Он же мягче «Ш». Как… шелест камыша. Или шёпот.

— Шёпот… — Константин задумался. Он посмотрел на знак «Ш», который только что создал. — Если «Ш» — это громкий шорох, то «Щ» — его тихий брат. Мягче… — Он добавил к нижней части «Ш» небольшой отросток, «хвостик», смягчающий резкость основного знака. Получился знак, похожий на «Ш», но с дополнительным элементом внизу — будущая «Щ». — Вот. Шипение с шёпотком.

Монетка подлетел ближе, рассматривая новые знаки.

— «Если звук рычит — дадим ему хвост!» — процитировал он сам себя с вороньим достоинством. — А если шепчет — добавим перышко. Логично. Элегантно. Философски осмысленно.

Сиф улыбнулась, вытирая пот со лба после трюков. Футя, её верный скейт, снова помог. Не разрушая, а созидая. Помог найти тропинку к новым буквам через движение, через звук самой жизни.

— А теперь, Константин Философ, — сказал Мефодий, кладя тяжелую руку на плечо брату, — давай опробуем новые знаки. Диктуй: «В начале бе Слово…». А ты, — он кивнул на мокрого, в разводах от чернил, но сияющего Ужастика, — стой смирно. И спрячь куда-нибудь свою шапку. Без нее ты, кажется, безопаснее. Хотя… не уверен.

Ужастик счастливо зашипел. Чернильная катастрофа обернулась рождением новых букв. А это, пожалуй, стоило перепачканной чешуи. Тропа славянской письменности, преодолев очередное препятствие, становилась шире и увереннее.

И где-то на этой тропе, в веселом шелесте новых букв, угадывался смех черепахи на скейте и довольное карканье ворона. А наши друзья уже отправились снова в путь!

Глава 3. Каменная летопись. Когда скалы говорят

Но что-то Футя на этот раз словно заартачился. Вместо плавного перемещения он начал издавать тревожный гул и подпрыгивать в пространстве, словно шаман с бубном. Вокруг замелькали смазанные образы: серые скалы, покрытые странными рисунками, затем внезапно озёра, сосны, и снова — огромные камни, на которых выбиты загадочные силуэты.

— Похоже, с нашим чудо-скейтом очередные чудеса? — встревожился Ужастик, прижимаясь к холодной поверхности Фути. — Он что, сломался окончательно? Мы застрянем между мирами?

— Нет, — ответил Монетка, напряженно вглядываясь в мелькающие картины. — Он… он пытается нам что-то показать. Какую-то точку, которую мы пропустили, программируя навигатор хроноблока. Смотрите!

Перед ними возникли очертания сурового северного пейзажа: бескрайние леса, озёра с прозрачной, ледяной водой, и скалы — плоские, отполированные ветрами и временем, покрытые множеством странных изображений. Футя мягко опустился на берег одного из озёр, и команда увидела на скале очертания человека с луком, преследующего лося. Рисунок был выбит в камне глубокими, уверенными линиями, и, казалось, ему не смогут повредить и десятки тысяч лет.

— Батюшки, — прошептал Ужастик. — Мы где? В древнем аттракционе ужасов?

— С чего ты взял! Тут очень красиво и спокойно, — ответил Монетка, подлетая к скале и разглядывая рисунок. — Мы в Карелии. На берегу Онежского озера. Смотрите, петроглифы! Сегодня мы знаем, что петроглифы — это рисунки, выбитые древними людьми многие тысячи лет тому назад. Более шести тысяч лет назад, если точнее. И это — начало письменности. Самое начало, до всяких букв и прочего.

— Самое начало? До всего? — уточнила Сиф, слезая с Фути и направляясь к скале.