Александр Ольшанский – Тропы земные, тропы небесные (страница 2)

— В гущу? — прошипел Ужастик, наконец, высвободив голову из шапочного плена. Его глаза были размером с монастырские монеты. — Мы попали в их капусту! Как бы нас на вилы не подняли за это!

В этот момент дверь кельи распахнулась, и на пороге появился Мефодий. Он казался еще более внушительным вблизи. Его взгляд, острый и проницательный, скользнул по странной компании: черепахе на диковинной доске с колесами, перепачканному землей, но не утерявшему горделивости ворону. И дрожащему от страха ужу в шапочке, который, похоже, изо всех сил пытался показаться опасным.

— Кто вы такие? — прогремел он. — И что это за… колесница без коня? Или бес? Откуда явились?

Константин вышел следом, его взгляд был не гневным, а исполненным жгучего любопытства. Он рассматривал Футю, словно редчайшую диковинку.

— Не бесы, брат, — тихо сказал он. — Взгляни. Существа зело чудные, но… одушевленные. И колесница их… Она дышит. Слышишь? Гудит, как пчелиный рой в улье. — Он сделал шаг вперед. — Мир вам, странные гости. Я Константин. А это брат мой, Мефодий. Вы… из дальних земель?

Сиф выпрямилась во весь свой небольшой рост. Она чувствовала ответственность. Они вторглись в священный момент истории.

— Мир и вам, — ответила она, стараясь говорить четко и уважительно. — Мы… путешественники. Из далеких краев и времён. Кличут нас командой СМУФ. А это — Футя. Наш… экипаж. Мы не хотели тревожить ваш покой. Наше появление — дело случая.

— Случая? — Мефодий скептически хмыкнул, но любопытство брало верх. Он подошел ближе к Футе, осторожно потрогал пальцем гладкую деку. — Из какого дерева сие диво? Гладко, как полированная кость. И колеса… металл? Такого чистого металла я не видывал.

— Это… особый сплав, — уклончиво сказала Сиф. — Наш мастер Энштейнище делал.

— Что же… Проходите, гости диковинные. В этой келье мы работаем. Все тут просто, да с умом.

Команда с почтительностью переступила порог небольшой кельи, друзья с интересом стали осматриваться по сторонам.

— Путешественники из далеких времен, говорите? — Константин подошел к Ужастику, который пытался спрятаться за Монеткой. — И что же вы ищете в нашем скромном монастыре?

— Мы… э… мы ищем знания! — выпалил Ужастик, внезапно осмелев под добрым взглядом Философа. — Очень уважаем знания! Особенно те, что связаны с буквами! Вот, например… — Он неловко потянулся к краю стола, где лежал пергамент с глаголицей, но зацепился завязкой шапки за край свитка. — Ой!

Свиток, лежавший на самом краю, покатился, разворачиваясь с шелестом. Ужастик в панике дернулся, запутался еще больше, и несколько свитков, лежавших стопкой, с грохотом обрушились на пол. Пергаменты рассыпались, как осенние листья, покрывая грязный пол кельи причудливыми письменами — греческими, латинскими, зачаточными славянскими начертаниями.

— О, нет! — вскрикнул Константин. — Мои записи!

Мефодий только тяжело вздохнул и покачал головой.

— Вот тебе и «искатели знаний». Больше похоже на баранье стадо в винограднике!

Сиф бросилась помогать собирать свитки. Монетка, кряхтя, подбирал их клювом. Ужастик, смущенный от стыда, пытался освободить завязки шапки от свитка, за который он зацепился.

— Простите! Ой, простите! — бормотал он. — Я не хотел! Эта шапка — она все портит! Я её сейчас сниму и… и съем от стыда! Нет, не съем, но спрячу!

Константин, однако, не гневался. Он поднял один из свитков, где рядом были выведены греческая «альфа», латинская «A» и его глаголическая «Аз». Его взгляд задержался на хаосе разбросанных знаков.

— Не тужи, малый, — сказал он мягко. — Пергамент крепок. А вот что интересно… — Он присел на корточки, разглядывая раскиданные свитки. — Видишь этот хаос? Разные письмена, разные начертания… Для простого человека — лес дремучий. Как найти тропу? Как показать ему, что вот этот знак — «А», а этот — «Б»? Как сделать так, чтобы рука сама выводила нужную букву, не путая её с соседней? — Он поднял свиток с глаголицей. — Мои знаки… они прекрасны, они полны смысла. Но… — он взглянул на Мефодия, — брат прав. Они сложны для быстрого письма. Для руки пахаря или кузнеца, для глаза воина.

Ужастик, наконец, освободившись, осторожно подполз к Константину. Его внимание привлек один знак на пергаменте.

— Ой, — прошептал он. — А это кто? Человечек? — Он ткнул носом в изящный знак, напоминающий стилизованную фигурку человека с поднятыми руками.

Константин улыбнулся.

— Это «Живете», — объяснил он. — Знак для звука «Ж». Ты угадал, малый. Это человек. Живой, дышащий, стремящийся вверх, к свету, к Богу. Душа, ищущая истину.

— Живете… — протянул Ужастик, зачарованно глядя на знак. — Красиво. Как будто он танцует.

— Танцует? — Мефодий хмыкнул, но в его глазах мелькнула искорка интереса. — Мужику Святославу не до танцев. Ему бы имя свое написать на бирке для коровы, чтобы не спутали с соседской. Танцы подождут.

— Но в этом знаке — жизнь! — горячо возразил Константин. — В нем — образ! Не просто крюк или палка, а символ! Как передать богатство Божьего слова, если буквы будут убоги, как голые сучья зимой?

Сиф, собрав последние свитки, направилась к столу. Ее взгляд упал на угловатые, грубые знаки, начертанные Мефодием рядом с изящной глаголицей Константина.

— А почему бы не… соединить? — негромко сказала она.

Оба брата повернулись к ней.

— Соединить? — переспросил Константин.

— Да, — Сиф указала на знак «А» Мефодия — простой, как шалаш. — Вот — ясность. Быстро написать, легко запомнить. — Она перевела палец на изящную «Аз» Константина. — А вот — глубина. Образ. Красота. Разве нельзя найти… золотую середину? Знак, который был бы и прост для руки пахаря, и нес бы в себе искру Божью? Как… как колесо Фути, — она похлопала по деке скейта. — Простое, но позволяет делать невероятное. Крутится, катится, лететь. Основа — проста, а возможности — почти безграничны.

В келье повисла тишина. Даже Ужастик замер, впечатленный речью Сиф. Мефодий смотрел на свой угловатый «А», потом на глаголический. Константин водил пальцем по пергаменту, его лицо озарялось внутренним светом размышления.

— Золотая середина… — прошептал он. — Знак простой, но не убогий. Несущий в себе отблеск высшего смысла, но не запутанный… — Он схватил калам. — Брат! Дай-ка мне тот твой «А», что похож на шалаш… — Он быстро начертал угловатый знак, но чуть скруглил его верх, придав ему легкий, устремленный вверх изгиб, напоминающий начало глаголической. — Вот. Основа — проста. Но в этом изгибе… словно начало пути. Начало молитвы. Начало мысли.

Мефодий наклонился, вглядываясь. Его суровое лицо смягчилось.

— Гм… — промычал он. — Похоже на рогатки, которыми детишки гоняют камешки. Но… яснее твоих завитушек. И крепче стоит. Не развалится.

— А для «Б»… — Константин задумался. Его взгляд упал на фигурку «Живете» —. — Образ дома… очага… — Он нарисовал рядом с новым «А» прямой, крепкий знак, похожий на стены дома, но в верхней части добавил небольшой козырек, намек на крышу — элемент, напоминавший о глаголической красоте. — Не медведь, а дом. Дом слова. Дом веры.

Монетка, наблюдавший со стороны, важно кивнул.

— Компромисс. Это столп цивилизации! Искусство уступок без потери сути. Браво, мастера. Вы куете не просто азбуку. Вы куете ключ к душам целого народа.

Ужастик, осмелев, подполз ближе и ткнул мордочкой в новый знак «А».

— А он… он не опасен? — спросил он робко. — В этих знаках нет какой-то страшной магии?

Константин рассмеялся — легким, чистым смехом.

— Нет, малый. Не опасен. Он… дружелюбный. Как дверь в новый мир. Мир, где каждый сможет прочесть слово Божие на языке матери своей...

Солнечный луч, пробившийся сквозь облако, упал прямо на стол, освещая новые знаки. Знаки, в которых уже угадывалась будущая кириллица. Рождение её было не мгновенным озарением, а мучительным поиском, спором, попыткой соединить небесную красоту с земной необходимостью. И в этом священном хаосе творения, среди разбросанных свитков и запаха чернил, незримо присутствовали четверо странных гостей из будущего, случайно ставших свидетелями того, как на свет появлялись буквы, что на века определят судьбу великого славянского мира. Футя тихо гудел у стены, как будто запоминая этот момент. Тропа письма, тропа слова только начинала прокладываться. И, возможно, команде СМУФ предстояло пройти по ней еще много удивительных миль, которые пронесутся, пролетят как одно мгновение для наших обитателей Забайкальской лаборатории, Урсулы и Алисы.

Глава 2. Тайна «пропавших» звуков

Прошло несколько дней. Осенний воздух в Великой Моравии стал еще прозрачнее и острее. Золото листвы отливало медью на фоне сизого неба. В монастыре кипела работа. Константин, воодушевленный прорывом с основными буквами, трудился не покладая рук. Его новая азбука, рожденная в споре и компромиссе, обретала форму на пергаменте — знаки были проще глаголических, но сохраняли благородную строгость, не превращаясь в голые «рогатки». Мефодий, хоть и ворчал по привычке, уже диктовал писцам первые тексты на славянском, сверяясь с новыми таблицами.

Команда СМУФ, принятая братьями как забавные и безобидные помощники (или, в случае Ужастика, как вечный источник мелких катастроф), обжилась в тихом углу монастырского двора. Футя до недавнего времени стоял, прислонясь к стене хлева, надежно укрытый от посторонних глаз грубой рогожей. Сиф, не привыкшая к долгой неподвижности, использовала любую возможность, чтобы немного размяться. Сейчас она задействовала Футю и отрабатывала сложный трюк — «олли» с вращением доски на 180 градусов — на относительно ровном участке у кузницы. Колеса Фути с характерным шуршащим звуком цеплялись за утрамбованную землю, доска взмывала в воздух, совершала пол-оборота и снова приземлялась под её лапами.