Александр Ольшанский – Тропы земные, тропы небесные (страница 4)

— Да. До всего. Это — первый способ, которым человек попытался оставить след. Не просто на земле, а в вечности. Выбить свою историю в камне, чтобы она не стёрлась.

Сиф провела лапой по рисунку. Линии были грубыми, но уверенными. Лось был узнаваем — мощный, с ветвистыми рогами. Человек с луком — напряжённый, готовый к броску. И над ними — странный круг, похожий на солнце.

— Это не просто охота, — сказала Сиф. — Это… рассказ. История.

— Именно, — кивнул Монетка. — Эти рисунки — первые страницы книги человечества. Только вместо бумаги — скала. Вместо чернил — камень. Вместо букв — образы. Один рисунок мог рассказать целую историю: как охотились, во что верили, кого почитали.

В этот момент из-за скалы вышли двое — местные жители. На них были одежды из кожи, расшитые странными узорами, и они несли в руках незамысловатые инструменты, которыми выбивали рисунки. Их лица были серьёзными, сосредоточенными. Они смотрели на небо, где уже собирались тучи, и о чём-то переговаривались на гортанном, странном языке.

— Смотри, — показал Ужастик. — Они что-то затевают.

Один из древних людей подошёл к свободному участку скалы и начал выбивать новый рисунок: несколько фигур, стоящих вокруг костра, и над ними — странные зигзаги, похожее на северное сияние.

— Они записывают событие, — сказал Монетка. — Возможно, праздник или обряд. Это как дневник, только в камне.

— А почему именно Карелия? — спросил Ужастик. — Почему здесь?

— Потому что тогда здесь жили люди, которые верили, что скалы — это граница между мирами, — ответил Монетка. — Они верили, что выбивая рисунок на скале, они помогают духам, призывают удачу на охоте или общаются с предками. Это была их азбука. Их первая тропа в вечность, их послания другим людям.

— И такие рисунки есть не только здесь, — добавила Сиф, заметив в отдалении похожие силуэты на соседних скалах.

— Да, — кивнул Монетка. — И, кстати, похожие рисунки найдены по всему Уралу. Их называли «чудскими письменами», а в Сибири — «писаницами». Люди верили, что их оставила древняя «чудь» — загадочный народ, ушедший в землю. На самом деле это наши предки — охотники, рыболовы, шаманы — оставили свои послания на века. В них есть и лоси, и медведи, и сцены битв, и странные космические знаки — как тут, на Онежском озере и на Белом море.

— Космические знаки? — переспросил Ужастик.

— Да. Некоторые рисунки изображают небесные объекты, которые трудно объяснить. Возможно, это были их боги. Или пришельцы. Или просто их представления о звёздах.

Внезапно Футя издал тревожный сигнал. На скале, которую они рассматривали, мелькнуло изображение, которого команда СМУФ не замечала раньше — странная фигура с оленем, окружённая множеством точек, похожих на следы.

— Похоже на карту, — сказала Сиф. — Как будто они показывают путь.

— Они показывают тропу, — ответил Монетка. — Тропу к священному месту. Или к месту охоты. Это первая карта человечества. Нашёл её канадский учёный в одном из древних рисунков.

— А что там, в Скандинавии? — спросил Ужастик. — У них тоже были такие камни?

— И не только камни, — ответил Монетка. — Если мы отправимся как-нибудь и туда, мы увидим руны — первые настоящие буквы Севера. Они возникли примерно в I веке нашей эры, когда германские народы, вдохновившись латинским алфавитом и греческим письмом, создали свою систему знаков. Руны — это не просто буквы, это магические символы. Каждая руна имела имя и значение.

— Как наши буквы! — воскликнул Ужастик. — «Аз» — начало, «Буки» — буквы…

— Точно, — кивнул Монетка. — И у скандинавов тоже были руны, вырезанные на камне. Самый древний рунический камень, найденный в Норвегии, датируется I—III веками нашей эры. На нём вырезано имя.

— Имя? — удивилась Сиф. — Значит, они уже тогда писали имена?

— Да. И это показывает, что руны были не только магией, но и повседневным инструментом. Они вырезали их на оружии, на украшениях, на надгробиях, на предметах быта. Это были их буквы. Их первые тексты.

Футя снова загудел, и перед командой возникла голография: камень с рунической надписью, стоящий на берегу моря. На нём — несколько строк, аккуратно вырезанных, с чёткими, угловатыми знаками.

— Посмотри, — сказал Монетка. — Это камень из Норвегии, недавно найденный археологами. Он старше многих других находок. Надпись пытаются расшифровать, но уже понятно — это был первый шаг к алфавиту. От рисунков — к буквам.

— Эх, будет интересно заглянуть и туда! Значит, петроглифы и руны — это одна тропа? — спросил Ужастик.

— Одна, — кивнул Монетка. — Тропа от картинки к букве. Сначала мы рисовали лося. Потом стали рисовать его схематично. Потом — придумали знак, который его обозначает. И наконец — придумали букву «Л» или «R». Это заняло тысячи лет. Но мы прошли этот путь.

— И мы его видели, — сказала Сиф. — Вот, прямо сейчас.

Она оглянулась на скалу, где древние люди продолжали выбивать свои рисунки. Им не нужны были ни чернила, ни бумага, ни печатный станок. Им нужен был камень, костяной резец и вера в то, что их след останется.

Футя мягко тронулся с места, поднимая команду над скалами. Внизу остались люди, выбивающие на скале рисунок нового события — возможно, охоту на медведя или встречу с духами. А впереди, в тумане времени, их ждали другие первопроходцы — те, кто превратит рисунки в буквы, а буквы — в слова.

— Они не знали, — сказала Сиф, глядя вниз, — что через тысячи лет кто-то будет смотреть на их рисунки и пытаться понять, о чём они думали. Что они чувствовали. О чём мечтали.

— Они знали, — ответил Монетка. — Иначе они не стали бы выбивать их в камне. Они хотели, чтобы их услышали. И мы услышали и увидели своими глазами.

— Значит, камень — это тоже книга? — спросил Ужастик.

— Самая первая, — ответил Монетка. — И самая прочная. Ветер и дождь стирают песок, но скала стоит тысячелетия. И те, кто придёт после нас, увидит её.

Футя уносил их в новое время, оставляя позади древние скалы с их каменной летописью. Но команда знала: они не простились с этими знаками. Они взяли их с собой, как напоминание о том, что первая буква была не на бумаге, а на скале или на стене пещеры. И что тропа — небесная или земная — всегда начинается с первого шага. Или с первого удара резца по камню.

Глава 4. Чернила из черники и гнева

Еще один хронопрыжок. Вот и Новгород. 1056 год от Рождества Христова. Осень здесь дышала иначе, чем в Моравии. Не терпким дымом монастырских очагов и ладаном, а сыроватой свежестью реки Волхов, смолистым ароматом сосновых срубов и вечным, чуть кисловатым запахом мокрых мостовых. Воздух звенел от колокольного звона, криков торговцев на Ярославовом Дворище и скрипа бесчисленных телег. Город жил громко, богато. И шумно, как молодой медведь, вышедший из берлоги.

Футя материализовался с привычным грохотом и вспышкой ослепительного света на задворках обширной усадьбы, явно принадлежавшей человеку знатному. Вместо монастырской грядки команду СМУФ ждала гора свежевыкопанной, влажной и пахучей глины, сваленной у сарая. Скейт угодил в неё передними колесами, зарывшись почти полностью, и замер, тихо постанывая от перегрузки.

— Фу-ух! — Сиф первая выбралась из липкого плена, отряхивая панцирь от комьев холодной глины. — Приземление — пять баллов! Особенно по художественности. Монетка, где мы? Пахнет… рекой, лесом и чем-то очень древним и важным.

Монетка уже, выкарабкивался из глиняного плена с достоинством подмоченного, но не сломленного аристократа. Он окинул взглядом высокие деревянные терема с коньками на крышах, крепкие бревенчатые стены, увитые пожухлым хмелем.

— Господин Великий Новгород, — определил он, прислушиваясь к доносящейся с улицы речи прохожих. — И судя по информации с дисплея хроноблока, масштабам сего подворья и запаху пергамента, доносящемуся из того окна, — мы почти в гостях у человека, приближенного к посаднику Остромиру. Это тот самый, по заказу которого пишут Евангелие. Остромирово Евангелие, древнейшую рукописную книгу XI века. Работа тонкая, ювелирная. Месяцы, а то и годы кропотливого труда. И мы… — он брезгливо стряхнул глину с крыла, — …прибыли в виде глиняных болванов. Прекрасный старт.

— А я застрял! — жалобно запищал Ужастик. Его хвост и половина туловища были надежно замурованы в холодной, вязкой массе. Помпон шапки торчал, как печальный гриб после дождя. — Помогите! Она меня засасывает! Я сейчас стану частью истории! Древнерусский реликт, уж-ископаемое!

Сиф, усмехнувшись, подцепила его за хвост и выдернула с характерным чпоком.

— Не ископаемое, а компост, — пошутила она, отряхивая его. — Держись, Ужастик. Нас ждут великие дела. Или, по крайней мере, новые чернильные пятна на тебе.

Действительно, источником сильного, специфического запаха, смешивающегося с речной сыростью, была небольшая пристройка рядом с сараем. Оттуда валил густой, сладковато-едкий дым, и слышалось мерное бульканье и сердитое ворчание. Осторожно подкравшись к приоткрытой двери, перепачканные глиной члены команды СМУФ увидели внушительных размеров котел, висящий над раскаленными углями. Возле него копошился коренастый мужчина в посконной рубахе, подпоясанной веревкой, и кожаном фартуке, покрытом пятнами всех мыслимых цветов радуги — от кроваво-красного до иссиня-черного. Это был чернильник. Лицо его было красным от жара и усердия, лоб покрыт испариной, а в руках он сжимал огромную деревянную ложку-весло, которой яростно размешивал густеющую массу в котле.