Александр Ольшанский – Тропы земные, тропы небесные (страница 5)

— Ах ты, окаянная! — ворчал он, подбрасывая в котел горсть ржавых гвоздей, которые с шипением и бульканьем исчезали в черной пасти. — Не хочешь густеть? Да я тебя, пострела, ягодкой! — Он швырнул в кипящую жижу пригоршню иссиня-черных, мятых ягод черники. — И коры! Чтоб дубовая крепость была! И орешков дубовых, чтоб цвет держала! — Туда же полетели кусочки коры и мелкие шарики дубовых галлов.

Запах стал еще сложнее — едкая гарь металла смешалась со сладковатым варом ягод, терпкой горечью коры и чем-то глубоким, древесным. Ужастик поморщился.

— Фу! Пахнет… гневом и черникой! И ржавчиной! Или это я еще от глины сам так пахну?

— Это, дорогой мой, запах знания, — прошептал Монетка. — Дорогого, тяжкого знания. Видишь состав? Дубовые орешники — галлы, где личинка орехотворки живет, — дают танин, основу черноты. Ржавые гвозди — соль железа, чтоб цвет закрепить и стойким сделать. Кора ольхи или дуба — для густоты, чтоб не растекалась. А ягоды черники, голубики, крушины — для оттенка, глубины. И все это варится часами, с молитвой да с проклятьем пополам. Рецепт древний, как сама письменность.

— А почему он такой злой? — спросил Ужастик, наблюдая, как парень яростно колотит ложкой по бортам котла, словно усмиряя бунтующее варево.

— Потому что чернила — существа капризные, — пояснил Монетка. — Не доваришь — будут бледные, как совесть лукавого монаха. Переваришь — станут густыми, как кисель, и забьют перо для письма. Не угодишь пропорцией — потекут, как слезы грешника по пергаменту. И все — труд месяцев коту под хвост. Пергамент-то дороже золота!

Сиф наблюдала за процессом с профессиональным интересом механика.

— Нанотехнологии по-новгородски, — заметила она. — Сложная химия на глазок. Уважаю.

Чернильник по имени Никита тем временем снял котел с огня, дал остыть и, зачерпнув ложкой немного темной жидкости, вылил на кусок чистой бересты. Чернила легли ровно, глубоким, бархатным черным цветом, с легким фиолетовым отливом. Мастер довольно крякнул, вытер пот со лба и только тогда заметил странную компанию, столпившуюся у порога.

— О, Господи, — выдохнул он, крестясь широким крестом. — Привиделось? Или это черти, что чернила мои портить пришли? Ворон, черепаха на колесах… и уж в шапке?

— Нет, не черти мы вовсе, — поспешно сказал Монетка, выступая вперед и кланяясь с достоинством заправского царедворца. — А путешественники. Любопытствующие. Мы не причиним вреда. Напротив, мы можем быть полезны. К примеру, мне известно, что если добавить в варево чуть-чуть меда, то чернила станут более вязкими и не будут растекаться по пергаменту.

— Говорящий! Ворон говорящий! — Никита остолбенел и нахмурился, но через пару секунд в его глазах мелькнул профессиональный интерес.

Странные пришельцы смотрели на него смиренно и доброжелательно.

— Мед? — переспросил он с сомнением. — Слыхал я, что монахи в Царьграде добавляют вино для блеска. Но мед… — он задумался, почесал затылок. — Мед-то сладкий, мух привлекает. Не заведутся ли черви?

— Если варить с ольховой корой, то не заведутся, — вмешался Монетка, которого явно увлекла возможность блеснуть эрудицией. — Кора ольхи обладает дубильными свойствами и отпугивает насекомых. Ваши чернила, мастер… как вас величать-то?

— Никита я.

— Так вот, уважаемый Никита, чернила ваши уже хороши, но им не хватает… э… изюминки.

— Изюминки? — удивился чернильник. — Какие еще изюминки в чернилах? Им бы добротными быть, чтобы не выцветали да не расплывались. А изюм — для кутьи.

— А я слышал, что если добавить толченый уголь из березовых дров, — подал голос Ужастик, который, наконец, отряхнулся от глины и осмелел, — то чернота будет такой густой, что даже время ее не возьмет.

Никита с сомнением посмотрел на ужа.

— Уголь? Он же осадок даст, тяжесть. Перо будет царапать пергамент!

— Немного, самую чуточку, — настаивал Ужастик, который хотел хоть чем-то быть полезным. — Как специя. Чтоб на века. Чтоб потомки читали и удивлялись: «Ого, какой у них был черный цвет!»

Сиф, до этого молча катавшаяся по двору и изучавшая следы на земле, подкатила к ним.

— Знаете, — сказала она, — я тут подумала. Если перемешать все эти ингредиенты быстро-быстро, на высокой скорости, то они смешаются куда лучше, чем от вашей ложки. Хотите, покажу?

Не дожидаясь ответа, она разогналась на своем скейте, сделала крутой пируэт вокруг котла, подняв вихрь воздуха, который подхватил испарения и закружил их в миниатюрном торнадо. Чернильная масса в котле колыхнулась, пошла рябью, но не выплеснулась.

Никита с изумлением смотрел на это действо.

— Ты, черепаха, не простая, а с бесовским умением, — пробормотал он. — Но чернила мои уважь. Они не для забав.

— Я уважаю, — серьезно ответила Сиф, останавливаясь. — Я их уважаю как основу. Без них буквы были бы невидимыми. Без них не было бы книг. А без книг…

— Не было бы памяти, — закончил за неё Монетка. — Ты, мастер, хранитель тайны. Ты превращаешь ржавчину и лесные плоды в голос, который будет звучать через сотни лет. Это ли не чудо?

Никита просветлел лицом. В его глазах зажглось нечто, похожее на гордость.

— Верно говоришь, ворон. Без нас, чернильников, Григорий со своим пером был бы как воин без стрелы. Мы даем ему оружие. Слово пишется чернилами, а не воздухом. И сохраняется, покуда чернила не выцветут. А выцветают они от воды да от солнца. А еще от злого глаза.

Он подозрительно посмотрел на Ужастика, который при этих словах попытался спрятаться за Сиф.

— Не боись, — усмехнулся чернильник. — Я тебя в том не подозреваю. Да и сам на чернила сглаз не навожу. Я их делаю.

Он подошел к деревянному чану у стены и вынул из него несколько свежих, еще влажных листов пергамента.

— Смотрите, — он разложил их на столе. — Пергамент из телячьей кожи. Стоит дорого. Требует бережного обращения. А вы тут с вашими вихрями...

— Мы осторожно, — заверила Сиф. — Мы умеем быть невесомыми и невидимыми. Когда надо.

В этот момент из соседнего терема вышел высокий, худощавый мужчина. Он был одет в добротный, но простой кафтан, лицо его было бледным от долгой сидячей работы, но глаза — невероятно живыми, острыми, впивающимися в детали. В руках он держал гусиное перо, как воин держит меч. Это был Григорий, дьяк и писец, творец Остромирова Евангелия.

— Никита, чего за шум такой? У нас гости? — спросил он тихим, но четким голосом. — Или бесы на печи пляшут? — Его взгляд скользнул по странной компании: воодушевленная черепаха с чудным прибором, слегка напуганный ужик в вязанном чепчике и заносчивый ворон с всклокоченными перьями.

— Бесы, отче Григорий, — усмехнулся Никита, указывая ложкой на команду СМУФ. — Но бесы, видать, ученые. Вона какие приспособления у них, да и разговор ведут очень уж толково.

Григорий подошел ближе. Его взгляд упал на Футю, на его гладкую деку, странные колеса, на едва заметно светящиеся элементы хроноблока.

— Дивное диво, — прошептал он. — Не от мира сего. — Он посмотрел на Сиф. — И ты, ездишь… на сей колеснице? Искусница большая. Взор у тебя острый. Не хочешь ли… перо опробовать? Букву сможешь ли вывести?

Сиф смутилась. Она ловко управлялась с доской, могла рассчитать прыжок через пропасть, но тонкое искусство каллиграфии…

— Я… я больше по железу, — честно призналась она, поджимая лапки. — Буквы у меня получаются, как у кузнеца молотком.

Григорий улыбнулся, и в улыбке этой было что-то отеческое.

— Искусство требует времени. И терпения. Как вот это… — он показал на пергаментный лист, который нес под мышкой. На нём был выведен всего один знак — заставка, невероятной сложности и красоты. Переплетение стилизованных зверей, птиц, растительных побегов, образующее огромную, сияющую киноварью (ярко-красной краской) букву «И» - Ижеи. — Один знак. Восемь дней работы. Каждая линия — молитва. Каждый завиток — дыхание. Киноварь… — он тронул пальцем ярко-красный элемент. — Цвет крови Христовой. Символ жертвы и любви. Такую красоту нельзя на раз-два сотворить. Ее надо выносить. Выстрадать.

Монетка, рассматривая заставку, тихо свистнул.

— Миниатюра. Ювелирное искусство на пергаменте. Вес этих восьми дней ощущается в каждой линии. Терпение, достойное титана. Или… очень преданного своему делу человека.

— А что внутри? — стремительно подползший Ужастик. — Там же целая книга! Ты её… всю так пишешь? Буковки все, одну за другой? Это ж… — он попытался представить масштаб, — …это же до старости!

Григорий кивнул, и в глазах его светилась не усталость, а какая-то тихая, сосредоточенная радость.

— До старости, малый. До последнего дыхания. Ибо пишу не просто слова. Пишу Слово Вечное. И каждый знак, каждая буквица должны быть достойны Его. Это… путь. Долгий путь. Но идущий по нему — не один. — Он посмотрел в небо, где сквозь осенние облака пробивался слабый луч солнца.

Сиф смотрела на писца, на его худые, но сильные пальцы, державшие перо, на его лицо, озаренное внутренним светом. Она понимала дерзость полета на скейте, преодоление препятствий. Но здесь была иная дерзость. Дерзость терпения. Дерзость кропотливого, ежедневного подвига творения. Тропа, которую прокладывал Григорий, была невидима глазу, но она вела сквозь века. И команда СМУФ невольно ступила на неё, запачканная новгородской глиной и брызгами от кипящих чернил, но навсегда впечатленная тихим величием этого труда.