Александр Ольшанский – Карамболь (страница 5)

– Да, уж, – хмыкнул Дойл. – Но мои убийства, по крайней мере, разрешаются к концу детектива. А сердечные дела… – он многозначительно вздохнул.

Затем разговор зашёл о книгах. Фердинанд, осмелев, признался, что зачитывается не только Холмсом, но и «Троими в лодке» Джерома.

– Вот! – оживился Дойл. – Вот где подлинный юмор! Не этот вычурный парадоксальный блеск, а настоящее, здоровое веселье, основанное на вечных несчастьях человечества. Я как-то раз пробовал написать нечто юмористическое… получилось, на мой взгляд, примерно как сыграть на скрипке, держа её за гриф локтем. Джером – мастер. Он понимает, что жизнь по своей сути – это комедия, но комедия, в которой нам отведены роли несчастных, но очень старательных статистов.

– А Марк Твен? – осмелился спросить Фердинанд.

– О! – глаза Дойла вспыхнули. – Твен – это уникум. Он может описать самую нелепую ситуацию с таким непоколебимым достоинством, что ты начинаешь верить: да, так оно и было, и иначе быть не могло. Его герои попадают в переделки с грацией падающего кирпича, но сохраняют при этом философское спокойствие истинных джентльменов. Великий человек!

Леди Джин, видя, что беседа зашла в благоприятное русло, мягко вернула её к исходной точке.

– Вы упомянули, мистер Пирс, что живёте в Вестминстере. В каком именно месте? У нас там когда-то жили знакомые.

Фердинанд назвал улицу.

– Сеймур-стрит, да, знаю, – кивнул Дойл. – Симпатичные домики. А кто ваши соседи? Не те ли Паркеры, у которых маленькая пекарня с лавкой на углу?

Фердинанд чуть не поперхнулся чаем.

– Вы… вы знаете Паркеров?

– Старшее поколение, – уточнил Дойл, и его лицо снова стало сосредоточенным. – Джинджер и Миранда. А до них… был Герман Паркер. Отец вашего пекаря. Я ничего не путаю, юноша?

Сердце Фердинанда заколотилось. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

– Бывают же такие совпадения, юноша! Герман Паркер… – Конан Дойл отставил чашку и уставился в пространство перед собой, словно вызывая из небытия призраков. – Да, я отлично помню его. Я решил познакомиться с ним, прочитав раздел криминальной хроники в прессе. И в те времена Паркер служил дворецким в том поместье, о котором я писал в «Пестрой ленте». Конечно, в рассказе я изменил названия, имена… Но он там был. Человек уже тогда в солидном возрасте с… как бы это точнее… со слишком блестящими глазами для слуги. И с нервными руками. Они всегда что-то теребили – край фрака, платок, пуговицу. Как будто он постоянно что-то проверял, искал, боялся упустить.

Фердинанд слушал, как заворожённый.

– А что… что с ним стало?

– Умер от старости, скорее всего. Лет двадцать назад, полагаю. Но дело не в нём, – Дойл посмотрел на Фердинанда прямо. – Дело в том, что преступления в том поместье, лёгшие в основу «Пёстрой ленты», так и остались официально нераскрытыми. Были подозреваемые, были слухи… но улик не хватило. А ведь после скоропостижной кончины владельца поместья, нелюдимого лорда бесследно исчезла его коллекция древнеегипетских украшений. Вещицы великой денежной стоимости и огромной исторической значимости.

В комнате повисло молчание. Фердинанд чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Всё сходилось. Тайна. Убийства. Пропажа сокровищ. И всё это, похоже, было связано с дедом его соседа, грубоватого Уолли Паркера.

– Но… зачем вы мне это рассказываете? – прошептал он.

– Потому что, молодой человек, – Дойл откинулся на спинку кресла, – вы принесли мне сегодня утром факт. А я, в долг, возвращаю вам правду. Случайное совпадение? Не думаю. Как вам мой ответный ход? И что вы с ним сделаете… – он развёл руками, и в его глазах мелькнула тень старой, знакомой по рассказам о Холмсе, жажды разгадки, – это уже ваш собственный карамболь.

Леди Джин покачала головой, но с улыбкой.

– Артур, не завлекай бедного юношу в твои старые истории. Он будущий зоолог, а не сыщик.

– Всякий настоящий учёный – немножко сыщик, дорогая, – парировал Дойл. – Он ищет истину, скрытую за очевидными вещами. А что может быть более захватывающей игрой?

Фердинанд сидел, не в силах пошевелиться. Его мир, ещё утром состоявший из скуки и ожидания встреч с недоступной девушкой, внезапно раскрылся, как странный, диковинный цветок, внутри которого таилась опасная и манящая тайна. И первый лепесток этого смертоносного цветка – Герман Паркер.

Глава 5. Доказательства в пожелтевших вырезках

– Но… как я могу в этом убедиться? – наконец выдавил из себя Фердинанд. Слова Дойла витали в воздухе, смешиваясь с ароматом чая, но всё ещё казались нереальными, как сон. – Такое неожиданное совпадение! В моем доме жил человек, причастный к вашей « Пёстрой ленте», уму непостижимо! И всё это было так давно…

– Желаете убедиться? – Конан Дойл поднял брови, и на его лице появилось выражение человека, которого оскорбили самым изощрённым образом. – Молодой человек, вы имеете дело не с дешёвым романистом, сочиняющим на ходу! Я – врач по образованию и журналист по призванию! Реальные факты из жизни – вот основа всего!

Он решительно поднялся с кресла, отчего леди Джин вздохнула с той практичной покорностью, с какой женщины веками наблюдают за мужскими порывами.

– Артур, опять ты полезешь на ту лестницу? В прошлый раз ты чуть не рухнул на меня вместе с подшивкой «Стрэнда» 1894 года.

– Пустяки, дорогая! – отмахнулся он, уже направляясь к двери. – Для установления истины не жалко и пары костей. Конечно, лучше чужих. Мистер Пирс, идите за мной! Вы требуете доказательств – вы их сейчас получите!

Фердинанд, сбитый с толку такой стремительной переменой, бросил взгляд на леди Джин. Та с улыбкой кивнула ему, словно говоря: «Ничего не поделаешь, он всегда такой». Юноша покорно последовал за писателем обратно в кабинет-бильярдную.

Дойл, не теряя ни секунды, подкатил к одной из высоких полок библиотечную лестницу-стремянку и с проворством, неожиданным для его лет и комплекции, взобрался на несколько ступеней.

– Летние номера… 1888 года… – бормотал он, водя пальцем по корешкам толстых папок. Пыль столбом поднималась от его движений. – Нет, это «Корнхилл»… А, вот! «Дейли Телеграф»!

Он с трудом стащил с полки огромный, потрёпанный том, перевязанный бечёвкой, и спустился вниз, отдуваясь.

– Вот, – произнёс он торжественно, сдувая с обложки облако пыли. – Лето 1888 года. Самые громкие дела того сезона. Убийства в Уайт-Чепеле, конечно, затмили всё, но наша история тоже промелькнула на первых полосах.

Он развязал бечёвку и начал листать пожелтевшие, хрустящие страницы. Фердинанд заглядывал через его плечо, зачарованный видом старинных газет, размашистых заголовков и древесного запаха старой бумаги.

– Вот! – Дойл ткнул пальцем в заметку на третьей полосе. – «Загадочная смерть в Суррейском поместье. Страшные трагедии в семье почтенного лорда Элдриджа».

Фердинанд впился глазами в текст. Сообщалось о скоропостижной кончине молодой мисс Изабеллы Элдридж, а спустя неделю – и самого лорда. Симптомы, описанные устаревшим медицинским языком, ужасающе совпадали с теми, что были в рассказе Дойла. И в самом низу, среди имён прислуги, дававших показания, он увидел его: «Герман Паркер, дворецкий, показал, что в ночь смерти мисс Изабеллы слышал подозрительные шорохи…»

– Вот о нём… – прошептал Фердинанд. – Герман Паркер! После продажи поместья новым владельцам, раздавленный горем дворецкий уволился и переехал… в Вестминстер!

– Именно, – сказал Дойл. – А вот и продолжение. – Он перелистнул страницы более поздних номеров газеты. – «Полиция Суррея прекратила расследование ввиду отсутствия улик. По слухам, после кончины лорда Элдриджа из его коллекции пропали несколько уникальных древнеегипетских артефактов, среди которых и легендарный браслет «Девять Глаз Ибиса»…

Фердинанд отшатнулся от газеты, будто они полыхали адским пламенем.

– Но… это же… это же прямо у меня под носом! – воскликнул он. – Этот человек… его внук живёт через стену от меня! И эти преступления… они так и не раскрыты!

И тут его осенило. Вспомнился отцовский чертёж. Вспомнилась пометка «ниша» и дата «1910». Что, если его отец, Ричард Пирс, тоже что-то знал? Или подозревал? Может, многолетняя холодность между семьями была не просто соседской неприязнью, а чем-то более глубоким?

– Вот так карамболь… – пробормотал он, сам не замечая, что использует любимое словечко писателя.

Конан Дойл с интересом наблюдал за его реакцией.

– Ну что, мистер зоолог? Убедились? – спросил он, и в его глазах снова заплясали чёртики. – Видите, как шары столкнулись? Реальное преступление… ваш сосед… и вы, с вашей любовью к разгадкам. Полагаю, теперь ваше одиночество на каникулах не будет столь уж томным.

Фердинанд сглотнул. Голова шла кругом. Он чувствовал себя так, будто нечаянно заглянул в замочную скважину и увидел там не унылую обстановку чужой жизни, а разворачивающийся детективный роман, где он сам оказался одним из персонажей.

– Что же мне делать? – спросил он, и в его голосе прозвучала отчаянная мольба, обращённая к создателю величайшего сыщика в мире.

Дойл снова скрестил руки на груди, приняв свою знаменитую позу.

– Что делает любой уважающий себя исследователь, столкнувшись с неизвестными обстоятельствами? Или неизвестными видами в изучаемой вами зоологии? – риторически спросил писатель. – Он наблюдает. Собирает данные. Изучает среду обитания. Вы не можете спросить у деда Паркера – он, увы, уже не разговорчив. Но вы можете поговорить с его внуком. Изложить ему ваши… гм… открытия. Обиняками, разумеется. Возможно, в семье сохранились какие-то истории, дневники, намёки. Старики любят болтать, а молодые – иногда случайно проговариваются.