Александр Носов – Черная книга (страница 6)
Демон, таившийся в полумраке тусклого света свечей, поднял на монаха измученный и озлобленный взгляд, осторожно подползая к его ложу. Затем он прыгнул и воссел над ним, обхватив холодными пальцами голову. Его длинный нос уткнулся в подушку, а губы шептали неразличимые слова.
Под невыносимой тяжестью хрупкого с виду создания монах свернулся в клубок, покрылся мурашками и задрожал. Его грязная кожа, покрытая слоем извести и пыли, пропитала плотную рубаху сочившимся потом. Разум погружался в пелену, а слова звучали громко и отчетливо.
Демон не хотел причинять ему вреда. Он хотел показать то, что раньше было незримо для его рассудка, погрязшего в самообмане и нежелании внемлить правде. Ведь правда не всегда приносит облегчение. Она чаще заставляет страдать, и так, измученный и немощный мозг – венца творения мироздания.
Затем боль прекратилась, а страх сместился на задний план и, не ощущаясь вполне, будто частично касаясь его разума. И он растворился в густом и непроглядном тумане вечности.
Монах чувствовал, как покидает тело и сливается со всем живым, что дышит и чувствует. Он ощущал присутствие всех, являясь частью нечто большего, чем его тщедушный сосуд временного обители. Его было так много и в то же время так мало в этом мире, представляемом теперь крохотной точкой, парящей среди бескрайней черной пустоты.
Затем перед ним предстал колизей, заполненный десятками тысяч людей. И каждого он ощущал как неотъемлемую часть себя.
Постройка из камня и бетона возвышалась на сотни метров в высоту. Его круглая форма распростерлась на сотни метров в ширину, образуя посередине небольшую арену для представлений.
Вокруг арены на ступенчатых возвышениях не было ни одного свободного места. И даже проходы были заполнены людьми, не жалевшими своих ног. Простаивая днями и ночами в ожидании еды и зрелищ.
Они ликовали и радовались своему короткому мигу, который даровал им правитель, восседающий на небольшом балконе прямо над ареной. Это не было для них редким событием. Представления продолжались вечно, и порой успевали наскучить, не успев закончиться.
В перерывах люди в толпе вели диалоги, размышляя над вечным и бесконечным. Над превосходством человеческого разума. О сущности вещей. О норме морали и том великом, что превратило животное в столь исключительное создание. Их представление мира не ограничивалось стенами колизея, а обхватывало все аспекты и уголки мира.
Их добродетель сочился из уст сладостными речами сострадания и гуманности. Ведь мир един, и все мы, земляне: от маленькой букашки до величественного кита, царя морей.
Добрый и праведный люд исходил жалостью к порабощенным народам и желал мира во всем мире. В то время как на арене сражались насмерть рабы и прокаженные им на потеху. Вымирающие виды животных порой появлялись на небольшой круглой площадке, дабы навсегда сгинуть во славу величественного и поистине грандиозного зрелища. Реки крови пропитали песок полога арены, став черным ковром для бесконечных жертв и измученных жизнью скитальцев, забредших волей случая и желания прославиться.
Блаженная толпа пировала под звонкий гул, заглушая истошные крики, доносившиеся снизу. Они неистово поглощали принесенные яства, переполняя свои внутренности и изрыгая содержимое наружу. Но не останавливались на этом, продолжая получать нескончаемое удовольствие от неиссякаемой и бесплатной еды.
Они ели и испражнялись под себя, не желая отлучаться и на минуту из этого прекрасного и благодатного места.
Были и те, кто видел во всем этом дикость и бесчеловечность. С зашитыми ртами, стоя на небольших балконах, они хотели донести до окружающих о творившемся безумии. За что в них кидали овощи, кувшины и камни. А иногда сбрасывали вниз, называя предателями и отступниками от правил установленной системы. Непоколебимой и правильной в сущности вещей своих.
Их мягкие тела разрывали дикие звери и протыкали копьями гладиаторы. Некоторые, оставшиеся наверху, рвали нити с губ, меняли строгие одеяния на просторные белоснежные туники и растворялись в толпе, дабы больше никогда не вернуться на прежнее место. Ведь идти против толпы бессмысленно и опасно.
В это время по ту сторону стен колизея происходила диаметрально противоположная картина. Люди жили за пределами стен в нищете, голоде и болезни. Они считались вторым сортом, недостойным пировать с остальными. Смрад и грязь составляли основу этого места, где начинкой были прокаженные и одичавшие представители человечества.
Они голодали и просили милостыню у таких же отбросов судьбы, надеясь на помощь и сочувствие. Они ждали у закрытых ворот колизея окончания представления в надежде собрать крошки, выпавшие из столь великого пиршества.
Но оно и не думало заканчиваться. Как и их надежды на сострадание и сочувствие со стороны представителей высшего общества.
Жизнь «застенного» народа была невыносимой и скоротечной. Но они продолжали размножаться, как тараканы, веря, что большая семья облегчит общую судьбу, становившуюся только еще более суровой с каждым плодом, покидавшим чрево.
Их это не останавливало, и они продолжали и продолжали плодиться, сея зерна будущих надежд или отчаянных попыток облегчить свои муки. В преклонном возрасте.
Монаху были отвратительны и в то же время близки эти чувства. Он словно впитывал и проецировал их внутри себя. Творившееся безумие не казалось таковым, отражаясь зеркально на внутреннем мире точно такого же отброса, коим он являлся в прошлой жизни. И коим мучеником он теперь является или считает себя таковым.
Ему были не чужды чувства людей как на арене, местах для зрителей, так и за пределами колизея. Он впитывал и постигал, стараясь найти нечто светлое и правильное в картине, данной демоном. Но находил лишь себя. Истинного и повторяемого во множестве.
Вскоре среди обездоленных и угнетенных рождался их волеизъявитель. Тот, который способен собрать разрозненное отребье и воодушевить словами пророка и мессии, надеждами и мечтами о лучшем и светлом.
Они поднимались с земли и шли за ним, ведомые не его пламенными речами и желанными обещаниями. Они шли за своими интересами и своей похотью, которую хотелось излить наружу и заразить всех, кто окажется рядом.
Наполненные уверенностью и чувством истинной справедливости, толпа людей ломала ворота и нескончаемыми потоками вливалась внутрь, вырезая всех, кто попадался под праведную руку. Они свергали правителя, останавливали представление и отпускали невинных зверей и рабов.
Под новым правителем и его свежим взглядом менялся порядок, но не суть вещей. Вскоре представление возобновлялось, но в новых декорациях и с новыми правилами, отличавшимися от старых настолько, насколько отличается вкус лимона от вкуса лайма. Все становилось более народным и гуманным относительно прежних законов и порядков, установленных свергнутыми тиранами.
А за стенами колизея вновь росла толпа угнетенных и прокаженных. Она собиралась, влекомая запахом свежей выпечки и крови со стороны неприступных врат, ограждавших их от места порока и лицемерия. До поры до времени.
Монаху стало плохо. Его будто разрывало изнутри. Мысли путались и формировались в нечто похожее на тоннель, ведущий на небеса. Но мысли – это всего лишь психический процесс, навеянный эмоциональным фоном. И то, что порой кажется нам величественным и непостижимым, оказывается куда прозаичнее и банальнее, чем является на самом деле.
VII
Монах проснулся в просторной комнате на двуспальной кровати со старым, потрепанным, но чистым постельным бельем.
Его голова раскалывалась от боли, а тело изнемогало от ломоты. Тремор завладел всеми конечностями, превращая потуги подняться в попытки удержать равновесие.
На нем была одета рваная синяя футболка и спортивное трико. Одежда пропиталась потом. Кожа его побелела и покрылась едва различимыми коростами. Губы иссохли и покрылись белой коркой.
На прикроватной тумбочке стоял флакон с остатками темно-желтой жидкости, а рядом лежала инструкция, написанная кривым почерком. На рваном клочке бумаги находилось несколько неразборчивых строк, которые он не смог прочесть из-за головокружения и пелены перед глазами. Состояние сравнимо с троекратным похмельем, не позволило ему встать. И все, что ему оставалось – это понять или вспомнить, где он находиться и был ли он здесь раньше.
Он находился в помещении с бревенчатыми стенами, с тремя дверьми. Одна из которых являлась входной, судя по вешалке, с несколькими куртками, висевшими на ней. Кроме кровати и тумбочки, он разглядел шкаф и стол, прямо под единственным окошком, завешенным тюлем.
За окном удалось рассмотреть часть забора, дерево с опавшей листвой и снежное покрывало, уходящее за горизонт.
Он внимательно всматривался в интерьер, пытаясь осознать, что случилось на самом деле. Попал ли он сюда по воле демона? Или все это эму почудилось после выпитой жидкости?
Он поднял клочок бумаги возле испитого флакона, сфокусировал размывающеюся картину и прочел надпись написанную явно не его рукой. Но ответа на ней не было. Лишь предостережение, что память не вернуть, и что после употребления лучше найти мягкое место и прилечь, дабы не нанести себе травм после потери сознания.