Александр Носов – Черная книга (страница 7)

Значит, это был только сон? Но тогда зачем ему понадобилось пить это зелье? Неужели демон был прав насчет него и он всего лишь обычный душегуб, который решился на забвение из-за проснувшейся совести? Но как бы он ни старался вспомнить прошедшее, память уже была безвозвратно очищена, а совесть холодная и уравновешенная.

Вокруг царила тишина и покой. Пугающая тишина, что отражалась эхом в его пустом сознании при каждом вдохе и скрипе кровати.

В какой-то момент он понял, что не желает больше вспоминать то, что так отчаянно пытался забыть, испив зелье, стершее воспоминание. Он откинулся на подушку, погружаясь в фантазии, и не заметил, как уснул.

Проснувшись посреди ночи от чувства жажды, он в полной темноте поднялся с кровати, ощущая остатки дрожи, не желавшей покидать его тело. На прикроватной тумбочке стоял светильник, который ему с трудом удалось нащупать и включить. Комнату наполнил теплый и уютный свет, позволив разглядеть проход в коридор.

По пути он прошел несколько комнат, наполненных пустотой, и оказался на маленькой, но уютной кухне. Метров шести площади.

Жадно глотая воду, он чувствовал, как его наполняет свежесть и прохлада чистой и ледяной влаги. С каждым глотком ему становилось все легче, а сильная дрожь сменилась на легкое недомогание. Неприятное, но терпимое.

В холодильнике он нашел несколько таблеток обезболивающего и жаропонижающего, а также кусок колбасы. Он не имел понятия, какое сегодня число, поэтому срок годности ему ни о чем не говорил. Зато заговорил его желудок. Тяжелым урчанием напомнив о своем существовании. Черствый хлеб и вроде свежая колбаса утолили его голод и облегчили симптомы похмелья. Его разум прояснился, а зрение вернулось в прежнее состояние. Пелена спала перед ним, и он смог более детально разглядеть обстановку, в которой очутился. Не понятно как.

Это был старый, но ухоженный бревенчатый дом. По количеству мебели и предметов интерьера складывалось впечатление, что отсюда недавно съехали, не успев забрать все. Внутри было довольно тепло, работало газовое отопление. А вокруг слышался низкий шум отопительного котла.

В небольшом окошке, завешанном по бокам темно-зелеными шторами, различались отдаленные огоньки редких домов. Уличное освещение отсутствовало, и улицы заливал яркий свет луны. Звездное небо и редкие снежинки успокаивали его и умиротворяли, сделав пережитый опыт страшным сном и побочным эффектом от столь замечательного лекарства, принесшего покой.

Ему не хотелось думать ни о чем. Он всматривался в звездное небо и считал парившие в воздухе снежные узоры, неохотно падавшие вниз. Все забылось и прошло. Все, что когда-то причиняло ему боль и страдание, ушло, оставив небольшой след паршивым самочувствием. Но это мелочи по сравнению с обретенным умиротворением. Он сидел на деревянном стуле и всматривался в даль. В его голове не было мыслей и желаний. Он не о чем не думал, бесцельно вглядываясь вдаль.

Спустя несколько часов начало светать, и над снежной долиной пробивался рдяный рассвет. И хоть дарованная благодать ему приносила только положительные эмоции, все же мысли о том, где он находится и не ищут ли его, тревожили.

Нужно было выяснить, не оставил ли он перед забвением хоть какие-нибудь зацепки для будущего себя. Ведь если это так, то что ему остается делать дальше? Куда идти и чем заниматься.

Поднявшись с уютного места, он вернулся в комнату, где проснулся впервые, и обратил внимание на массивный стол перед окном. На нем лежал пистолет Макарова, а рядом с ним дневник в черном переплете. Точно такой же дневник, что был с ним во сне. Тот, в который он писал строки своей новой жизни.

В надежде, что внутри открытого на середине дневника удастся найти ответы, он приблизился и встал над столом. Обхватив рукоятку пистолета и покрутив его возле лица, он грациозно и почти на автомате вынул полную обойму, передернул затвор и положил обратно на стол. Его удивили навыки, о которых он не подозревал. Ведь в памяти не было воспоминаний об использовании им оружия ранее.

Затем его взгляд сместился на дневник и в голову ударил фрагмент из сна. Он лихорадочно перевернул страницы, но на обратной стороне переплета не было не единой надписи. Он прочитал первую страницу, но ничего важного не обнаружил. Выдохнув с облегчением, его пальцы принялись переворачивать страницы с рукописным текстом. В них не было столь желанной ему информации, а лишь имена и адреса. Под каждым именем была написана заметка о месте работы человека, его привычках и стандартных маршрутах движения. А также шести – или семизначная цифра.

После последней заполненной страницы различалась узкая полоска оборванной бумаги с неровными краями.

Закончив изучать дневник, он наклонился под стол и достал из мусорного ведра кусок скомканной страницы. В надежде, что она прояснит ситуацию, он аккуратно развернул ее и прочитал. На ней неровным почерком, со слегка приподнятыми над полосами буквами были написаны три женских имени: Алла Нефедова, Надежда Нефедова и Мария Нефедова. Цифры, расположенные напротив каждого имени, свидетельствовали, видимо, о возрасте их обладательниц: тридцать девять, шесть и девять. Ниже запись о том, когда они бывают дома, а также сумма награды за выполненную работу.

За окном посыпал крупный снег, ровно падая вниз, не шелохнувшись. Небо заволокло темными тучами, и видимость упала до нескольких метров. Трясущимися руками он отодвинул занавески и замер со слезами на щеках, всматриваясь в белую пелену, отраженную пеленой его памяти.

Где-то вдали послышался звон колокола и хриплый голос демона, затаившегося в глубине и не намеревавшегося покидать его уединенный обитель, сшитую из тревожного покоя и гнетущего умиротворения.

Выстланный страданьем полог направляет не к нему,

Он ведет лишь в царство боли, культу духа и мольбы.

Умоляя о пощаде, ускользает дар из рук,

Тот, который нам дарован. Но даров там, не тут?

Груз весов склонился на бок, осознал он свою роль,

Сделав шаг в пучину бездны тихо слился с пустотой.

Отвергая культ духовный к культу плоти он примкнул,

Бросив тщетные потуги, изначальный вид вернул.

Маски, что скрывают личность, раскрывают нашу роль,

А под ними та же сущность, данность ставшая такой.

Искушения не снаружи, а исходят изнутри,

Души, принявшие скверну не получится спасти.

Искупления – потуги лицемерного вранья,

Чтобы снова пачкать руки свято веря лишь в себя.

Нет надежд на перемены, скорбь по ним живет в сердцах,

Есть лишь копии системы, что внушают только страх.

С троп проложенных судьбою нам на шаг не отойти,

Сущность, что таится в теле, невозможно извести.

Можно лишь вернуть истоки: шерстью, злобой обрасти,

И оскалившись зверюгой, лик предтечи обрести.

Архикуб

I

На столе мигала лампа, отбрасывая тени предметов на сползающие к полу обои. Пожелтевшие от времени и пропитанные насквозь пылью, они оголяли прогнившую древесину стен, свисая рваными кусками. Тени танцевали и радовались своему мгновению. Воля его - убить их разом и закончить бал теней. Но мимолетное зрелище даровало временное отрешение от томных мыслей и недобрых воспоминаний прошлого. Так пусть живут и продолжают свое мимолетное существование ему на потеху.

Вид гнилой древесины возрождал в сознании источаемый ею запах, к которому удалось привыкнуть и не обращать внимание. Затхлая вонь разложения вперемешку с другими, не самыми приятными оттенками зловония ударяла в нос в момент концентрации на окружающем интерьере, напоминая фантазиям, что они лишь временный миг четных попыток абстрагироваться от действительности.

– То, что осознано, то истина. Что осознано, то истина, – продолжал повторять он, пытаясь представить себя в другом месте.

Но в итоге он снова возвращался и утопал в царившем мраке и отчаянии, оставленном на издохшем трупе надежды. Она все же еще жива, если подает небольшие признаки жизни. Но надолго ли?

Мысли перебил включившийся свет люминесцентных ламп. Появившийся не сразу, а неохотно разгораясь, грозясь угаснуть навсегда в любую секунду. Свет периодически исчезал и появлялся, пока не обрел истинную форму. Уничтожив всех теневых друзей.

Вслед за включившимся светом раздался телефонный звонок. Рука обняла черную от грязи трубку, бывшую раньше оранжевой, а ныне запачканную настолько, что от былого цвета остались лишь намеки. Неохотно поднеся трубку к уху, в ней раздался все тот же голос. Тот же, что и вчера. И месяцем ранее.

– Время, – произнес голос, резко прервавшись гудками.

Все, что оставалось делать, это оставить свои иллюзорные мысли и встать уже с кровати. Пружины дернулись, со скрипом и скрежетом, подбросив засаленный матрас с окровавленной простыней на несколько сантиметров вверх. В голове закружилось. Виски сдавило. Еще бы немного и привет бетонный пол. Но толстяку, стоявшему на полусогнутых, все же удалось сохранить сознание, а точнее его оставшиеся ошметки. Он выключил лампу, одел рваный свитер, поскольку было прохладно, и направился в подвал.

На выходе из комнаты располагался узкий коридор, ведущий на кухню, туалет и спуск в подвал. Запачканные грязью и телесными жидкостями стены скрывали под собой окрашенную в желтый цвет поверхность. С потолка сыпалась штукатурка, покрывая равномерным слоем оставшиеся клочки почерневшего линолеума. Освещение не работало, и менять лампы желания не было. Свет падал с прилегающих комнат ровными полосками, погружая коридор в полумрак.