Александр Носов – Черная книга (страница 3)
И вот, казалось, ему удалось обрести столь желанный покой, что он совсем позабыл об иллюзорности мира, сотканного светлым созданием для наставления на путь истинный. И не более того.
Монах вдыхал свежий воздух свободы и наслаждался каждым мгновением изобильной и доброй жизни.
Но вскоре он начал улавливать едва различимые выражения недовольства местных жителей. Каждый день они требовали от него все больше и больше отдавать во благо и процветание общины, в которой он всего лишь гость. Их просьбы перестали быть таковыми, превращаясь в некое принуждение. Все же пелена благодати еще не успела спасть с его взора, и он продолжал, не жалея своих костей, отплачивать за доброту.
Шли месяцы, и он все больше превращался в истинного и незаменимого члена общества. Его хвалили все меньше, на что он все больше пытался собирать крупицы снисходительности, пресмыкаясь перед верными друзьями и соратниками.
Изолированное общество всегда было подвержено сильному влиянию духовной и потусторонней жизни. И уж так получилось, что после его появления люди начали болеть. Ничего серьезного. Легкое недомогание и ломота. Симптомы почти любой из существующих болезней. Стечение обстоятельств, а не рок судьбы или злой умысел странника привели к подобному исходу, происходящему периодически у всех групп людей.
Но кто поверит в случайность, если под рукой оказывается человек, якобы случайно появившийся в момент кризиса. Пусть даже несерьезного. Кто знал его раньше? Какие у него истинные намерения? Почему он странствовал один? «Мы совершили ошибку, пустив незнакомца». «Мы разгневали духов, не услышав их одобрения». Все что угодно приходит в головы людей из-за через чур прагматичного разума. Находя порой закономерности там, где их нет и не должно быть вовсе.
Косые взгляды все чаше проскакивали по его жизнерадостной физиономии, ставшей таковой от самообмана и веры в добро. Вскоре местный старейшина и знахарь в одном лице провел ритуал, дабы ублажить разгневанных богов. На центральной площади в виде небольшого круга с колодцем посередине собралась толпа людей. Они читали молитвы или заговоры, непонятные чужеземцу, и пускали по кругу чашу с горьким напитком. Вскоре в самый центр привели козу для жертвоприношения. Под всеобщее ликование одурманенной толпы знахарь заживо резал ни в чем не повинное животное, приговаривая про дары и прошение.
Монах не мог понять, что происходит и зачем они издеваются над бедным животным, но предчувствовал, что на ее месте может оказаться и он.
Ритуал по изгнанию хвори прошел успешно, и добрый люд разошелся по домам, ожидая чуда. Которого. О, чудо! Не произошло. И косые озлобленные взгляды снова устремились в сторону чужака. И хотя ему это казалось дикостью, он чувствовал всех и каждого в этом поселении. Ощущал каждой клеткой своего тела желание и искреннее стремление сохранить в целости и здравии общество, в котором они выросли, создали семью. И в котором отправятся в последней путь.
Они были готовы пойти на все и руководствовались полученными знаниями и практикой прошлых поколений, какими бы жестокими и наивными они ни были. И если кто посмеет пойти против них, даже член общины, то приговор будет быстр и неумолим.
В его голове воцарилась миролюбие, перемешанное со звериным инстинктом защиты стаи. Так же он ощущал свою чужеродность. Хоть ему было не по себе от этого, все же чувство единения целой группы людей внушало уважение. Он всеми силами пытался приблизиться к ним, слиться в единое целое и обрести нечто новое для него. Обрести то, чего ранее не когда не испытывал, оставаясь изгоем и отбросом внутри социальной группы в тысячи раз крупнее той, что приняла его и тут же отвергла.
Шло время, а болезнь только набирала обороты, сплотив исконных обитателей этих земель и еще больше отдалив от прокаженного, который принес хворь в их мирный обитель.
Вдруг ангел прервал его путешествие, бесцеремонно вырвав из пут сладкого сна, и принялся читать нотации. Повествуя о сплоченности, человечности и людях, мечтающих разрушить установившуюся идиллию, на которую сами не способны. Они приносят разруху и сеют хаос, дабы отразить внутренний мир на окружении, не желающем принимать их таковыми, какими они являются на самом деле.
Монах пытался возразить и поднять голову, чтобы оспорить столь невразумительные претензии в его сторону. Но голова его раз за разом рассыпалась на черепки под тяжестью холодного металла. Ангел же с высоко поднятой головой и словно заученной речью продолжал изрыгать праведные и, казалось, правильные речи, вливая чувства общности и единения в изгоя у своих ног.
– Каждый способен измениться. И даже такие выродки, как ты, порой меняют шкуру, обретя добродетель и понимание людских душ. В твоих силах измениться к лучшему, пустить луч света в царство мрака, царящего глубоко внутри. Страданиями и болью вымощен путь к искуплению. И только ты способен встать на истинный путь, ведущий в царство вечного покоя. Ты не в силах вспомнить пройденный путь, но это не оправдывает поступков, совершенных осознанно. Ничто не способно исправить былое, а шрамы прошлого на всю жизнь лягут тяжелым бременем на сердце, напоминая о себе всякий раз. Покайся, и придет мир в твое измученное тело.
Вокруг снова заструилась дымка сладкого аромата фимиама, и монах вновь почувствовал, будто он возносится вверх над своим дрожащим костлявым телом.
Ангел перенес его взбудораженный и наивный разум в следующее место, дабы еще более вразумить непокорного грешника добротой и искренностью рода людского, способного стать лучше и чище, приложив усилия и приняв в сердцах добродетель.
Перед ним распростерся бескрайний партер, где скоро развернется представление для единственного зрителя в длинной и грязной рубахе. Массивный бархатный занавес тяжело свисал со сцены. Не шелохнувшись.
Свет в зале погас, и занавес пришел в движение. Сцена осветилась ярким светом, и шоу началось. Это был немой спектакль, в котором актеры разыгрывали сцены будто из его прошлой жизни или той, что ему удалось выдумать, а возможно, исказить.
Две маленькие девочки гуляли по утопавшему в зелени парку, где кроме них не было и души. Они играли, смеялись, срывали цветы и плели венки друг для друга. Вокруг пели птицы и порхали бабочки. Теплый летний день не предвещал беды, а царившая благодать подпитывала игривое и беззаботное настроение двух сестер, не знавших горя за свой столь короткий срок жизни.
Вдруг из-за декораций появился взрослый мужчина лет сорока с приятной улыбкой и добродушным лицом. Он окликнул их, а затем приблизился, опустившись на колено. Он что–то им говорил и угощал конфетами. Его речи звучали убедительно, не вызывая и толику сомнения у двух невинных душ, что не знали похоти.
Мужчина уверил двух юных особ, что послан их родителями и что ему нужно как можно скорее доставить их домой. Тень сомнения и мимолетного страха промелькнула в голове одной из них – той, что казалась старше. Но тревога тут же рассеялась от принятых угощений.
Младшая же без доли сомнений схватила незнакомца за руку и пошла с ним в сторону темно-свинцовых туч, возвысившихся на горизонте. Предвещавших недоброе.
Занавес закрылся. Монах чувствовал напряжение и отвращение к происходившему. Он не мог понять, зачем ему показывают столь ужасные сцены, финал которых известен заранее. Но деваться было некуда, ведь шоу продолжается.
Занавес снова обнажил сцену, но в других декорациях и с теми же действующими лицами. Это были темные узкие переулки, через которые высокий сгорбленный мужчина в лохмотьях и с рогами на голове вел девочек, мертво вцепившись им в руки.
Их окутала паника и ужас, не позволяя проронить и слова, а тем более попытаться убежать прочь.
Из высокой арки на встречу им вышел мужчина, подозрительно всматриваясь в неожиданную картину и настороженно прижимаясь к стене. К человеку с девочками подоспели еще двое. Они переняли эстафету, вцепившись грязными ручищами в чистую одежду маленьких пленниц, и уже собрались уходить, как вдруг услышали голос заступника за спинами.
Ему было страшно. Он потел и трясся, как саженец на ветру. Но чувство жалости и справедливости взыграло в его венах, и он что-то кричал им и махал руками. Слов не было слышно, но монах понимал, что он делает и что повлечет за собой его поступок.
Один из похитителей схватил за руки обоих девчонок, пока оставшиеся двое медленно приближались к смельчаку, вынимая ножи из-за пазух.
В этот момент что-то перемкнуло в голове у единственного зрителя представления, и он почувствовал ярость. Настолько сильную и не подконтрольную человеку. Ярость, что отключает здравый смысл и эмоции, даруя бесконтрольное неистовство.
Руки и ноги сами принимают решения, молниеносно совершая омерзительные вещи, недоступные в обычном состоянии.
И вскоре нож, направленный в сторону невысокого мужчины, со скрежетом пронзает нижнюю часть челюсти нападающего, встав лезвием вертикально в горле ошарашенного похитителя. Кровь льется прямиком в глотку, проникая в легкие и вызывая отчаянные попытки глотнуть воздуха и откашляться. Он, словно рыба на берегу, пытается вдохнуть, но захлебывается собственной кровью.
Затем кара настигает и второго нападавшего в виде сильного удара кулаком в висок с последующим перехватом ножа из левой руки. Острие тут же приникает в нижнюю часть живота, медленно поднимаясь вверх и распарывая брюхо под истошные вопли нерасторопного злодея.