Александр Носов – Черная книга (страница 1)
Александр Носов
Черная книга
Не всматривайтесь в бездну. Расслабьтесь и слейтесь с ней воедино.
Падший демон
I
Монах–отшельник написал несколько строк о своей новой праведной жизни и закрыл дневник, еще какое-то время всматриваясь в обложку, сшитую из лоскутов кожи телесного цвета разных оттенков.
Его отречение от всего мирского только начиналось, и предстоящий путь был долог и тернист.
Страшный и богопротивный грех совершил он в прошлой жизни, раз решился на забвение. Мысли его все еще были в движении, несознательно пытаясь вспомнить то, от чего он отрекся несколькими днями ранее. Червь сожаления извивался в воспаленном сознании, стараясь найти выход к надежде, дарующей умиротворение и покой. Но он был слаб и немощен в попытках своих обрести желанный рай на земле или хотя бы временное облегчение, дарованное чистилищем.
Монах не помнил ни своего имени, ни рода деятельности и даже откуда пришел в это святое место. Его удостоили чести забыть былое. И очиститься телом и душой от того, что он не смог принять.
У него не было ничего из людского мира, кроме странного дневника в кожаном переплете с пустыми страницами.
Крохотная комната с пожелтевшими стенами крошилась, осыпаясь на пол известью, застилая пол будто ковром. Высеченный в камне иконостас вмешал на себе икону святой Богородицы и десяток свечей про запас. Несколько из них горели, наполняя пространство скудным игривым светом. Желтоватые стены, бывшие в прошлом белоснежными, извивались под теплым светом свечей, оголяя все неровности и впадины.
Кровать на противоположной от иконы стороне, также высеченная в камне, отдавала холодом в костлявые кисти монаха, сидевшего на краю с поникшим взглядом.
Деревянная дверь на огромных металлических петлях массивно врезалась в проем, лишая возможности быть услышанным, как бы громко он не кричал в случае беды. Небольшой лаз в двери, куда один раз в сутки молча просовывали скудную пищу, напоминал проход для животных, которых не было в монастыре. Разве может быть, кроме него.
Ночь была тихая, а в маленькое окошко, прорезанное на двухметровой высоте, проглядывали звезды и часть красной луны. Доносились мелодии сверчков, стрекочущих в полумраке Селены, покрасневшей от стыда из-за похотливых ручонок солнца, тянущихся к ее дырявой поверхности. Стояла теплая погода, но каменное ложе было по-прежнему скупо на тепло. Монаха частично спасала плотная власяница из конского волоса, разрезающая нежную плоть острыми черными волосками, торчавшими по всей поверхности длинной, до пола, рубахи.
На каменном ложе не было ни одеяла, ни простыни, а подушкой ему служила толстая книга, написанная тысячи лет назад. Она же являлась его единственным досугом и способом скоротать тянувшееся вечность время.
Он твердо решил замолить свои забытые прегрешения, чего бы ему это ни стоило. А подтверждением его искупления будут служить история, ниспосланная на страницах дневника собственной кровью. Сейчас это всего лишь несколько строк с описанием его непоколебимых чувств и желаний двигаться вперед по пути всепрощения. А дальше, как он самонадеянно думает – откровения и наставления на стези праведные и непоколебимые. Испытания и наказания. Принятие и прошение.
Днем за днем он покорно молился и ждал послания с небес. Он терзал свое тело и разум в надежде. В той самой надежде, способной своими миражами далеких оазисов завести одурманенного путника на самый край мироздания и сбросить в пропасть.
II
Шли месяцы, а за ними годы. Но прошения все не было, и в дневнике с кожаным переплетом все еще красовались несколько предложений написанных давным-давно.
Не было прошения и не было знака. Пока однажды он не услышал голос по ту сторону окна. Голос проникал внутрь кельи и разливался хриплым стоном и глухим кашлем по почерневшим от его скверны стенам.
Ему казалось, что он тронулся умом. Молитвами и поклонами монах пытался усмирить проникших в его разум демонов, но голос не утихал и продолжал громыхать, становясь все более отчетливым, пока в один момент не слился с его речью. Молящий о помощи и сострадании дух отзывался глухим эхом в дальних уголках того места, что зовется задворками души. Будто из глубины он взывал к монаху жалостливо и смиренно.
– Кто ты, нечистый, и почему пришел ко мне в столь поздний час? – произнес шепотом монах, опрокидывая в сторону власяницу и поднимая в воздух облако белой извести.
– И восстал он из пепла врагов своих нечестивых, обрушив гнев и страдания на семьи и род их. Возгласил он себя не праведником и не тираном, а созданием из плоти и крови, созданным по воле и подобию Творца, обрекающего на грехи и истязания во имя греха, – ответил ему голос, слившийся с его губами, но доносящийся издалека.
– Что ты хочешь от страдальца, забившегося в темный и сырой угол по собственной воле? Изыди, во имя всего светлого и непорочного прошу, – встав на колени, умолял монах духа покинуть его тело.
Но голос не утихал, а монотонно и методично повторял одно и то же, сводя с ума порядком обезумевший разум самоистязателя. Он отражался от стен и проникал в самую глубь его сознания, вызывая не подконтрольный ужас, дряхлого заросшего старца тридцати пяти лет отроду.
Отчаяние и паника воцарились в его покалеченном рассудке. Разум окутала пелена безумного искажения действительности. Стены смыкались под нарастающий крик отчаяния в глухую пустоту замкнутого пространства. Кожа на руках изорвалась в лохмотья от беспощадных попыток пробить массивную дверь, отделяющую его от слуг всевышнего. Маленькое окошко пропускало часть его истошных воплей, беззвучно рассеивая их в зарослях кустарника и ветвях сплетенных деревьев.
За стенами почти метровой толщины стояла благодать солнечного дня, не опороченная ни малой тучкой, ни настырным ветром. Пели птицы и жужжали насекомые, наслаждаясь временным пиром изобилия цветущих растений. И лишь частица света проникала в затхлую келью, небрежно падая тонкой полоской на пыльный пол. Маленькое окошко, ставшее границей между благодатью и адом земным.
Разбив в кровь руки, его взор устремился на источник света почти у самого потолка, как мотылька манящего тщедушное создание на волю. Он прыгал и цеплялся кончиками пальцев за осыпающиеся известью края, оставляя красные отпечатки, в тот же момент становящимися черными, как деготь. Его истерические попытки не давали плодов, но обезумевший мозг не намеревался останавливаться, сделать невозможное. Голос же продолжал и продолжал сводить его с ума, пытаясь что-то донести до узника. Но монах и не думал прислушиваться к нему, а изрыгал молитвы вперемешку с бранной речью и бессмысленным бредом сумасшедшего религиозного фанатика.
Погружаясь все глубже в объятия нескончаемого ужаса, его разум не выдержал и отключился, бросив безумца в бессознательную пропасть временного отречения от всего сущего.
– Блуд и запретные плоды плоти приносили мне услады в черной скверне бытия. Отрада горького яда освещала чистилище, наделяя смыслом отчаянные попытки противостоять неизбежному. Горе и страдания врагов моих насыщали сосуд эйфории до краев, переливаясь излишками на их обугленные тела. Боль моя и страдания мои заставляли чувства обостряться до предела, наделяя жизнью поступки и решения.
Сладкий мед запретного и порочного тек по моим устам, проливаясь от избытка и орошая страждущих волею и бесстрашием моим. Они шли по пятам моим, но тонули в страхе, не в силах вылезти из пучины поглотившей их совести. Они барахтались в ней, изливаясь ярким соком сожаления и скорби, не замечая рук моих и наставлений праведных.
Измученная и напуганная чернь преклонялась предо мной, в ужасе отползая от углей, осыпавшихся с гневных плеч моих и пламенных речей вольных. Мои оковы правды рвались под их неугомонным стремлением отступить в свет и очиститься от иллюзорных струпьев, покрывавших плоть их, порочную и недостойную.
Некоторые же, омытые агиасмой всесильной, возвращались в лоно греха, дабы снова коснуться мощей моих и обрести то, что даровано им отроду древнего. Порочные и скверные уходили они снова с надеждами на искупление, индульгенцией чудотворной и всесильной, – голос внутри головы и не думал утихать.