Александр Никитин – Древнейшие государства Кавказа и Средней Азии (страница 121)

Все эти особенности социально-экономического развития Бактрии и исторические судьбы страны нашли яркое отражение в ее культуре. Основой ее развития в III в. до н. э. — IV в. н. э. были традиции местной высокоразвитой оседлой культуры урбанизированного облика, генетически восходящие еще к поре бронзового века. В число этих традиций входили прежде всего строительное дело с развитой фортификацией и монументальной архитектурой, а также различные ремесла, в том числе гончарное с набором стандартных форм основных типов изделий. Наряду с этим пластом урбанизированных культур древневосточного облика могут быть отмечены два основных пучка культурных стандартов и стереотипов (Массон В.М., 1979 б; 1980). Это прежде всего распространение эллинистических эталонов, дополненное позднее определенным влиянием римской культуры, а также распространение и адаптация традиций кочевого мира.

Эти черты и особенности могут быть прослежены в самых различных сферах культуры древней Бактрии. Так, три типа погребальных сооружений в разной степени связаны с этими различными культурными традициями. Преимущественно кочевнический характер курганных могильников бесспорен, но наряду с ремесленными изделиями, входящими в состав погребального инвентаря, начинается трансформация и погребального обряда — появляется обычай помещения в рот усопшему небольших монеток. Второй тип — одиночные бескурганные могилы, образующие некрополи различной величины у стен древних городов и поселений, вобрали в себя элементы западных эллинско-переднеазиатских традиций — сопровождение усопшего монетой, обычно помещаемой в рот, и использование глиняных гробов и гробниц с двускатной крышей. Наконец, третий тип — наусы для хранения уже очищенных костей — чисто местное, бактрийское явление, связанное с развитием погребальной обрядности зороастрийских религиозных представлений. Но вместе с тем примечательно сохранение обычая помещать в наусы монеты — явление, явно восходящее к традициям тупхонинского могильника, хотя, может быть, уже утратившее или трансформировавшее свое семантическое значение (табл. CXXIII).

Тот же основной спектр переплетающихся культурных традиций мы видим и в памятниках письменности. Бактрийско-арамейское письмо, пусть редко употребляемое, но все же существующее, — это явно древнее местное наследие Бактрии ахеменидской эпохи. Бактрийско-греческая письменность, официальная система письма кушанской державы — ярчайший пример огромной роли в Бактрии греческих традиций. И, наконец, система письменности кочевых племен (если подтвердится предположение о «сакском» генезисе письменности, третьей версии Даште-Навура), зафиксированная на двух памятниках Северной Бактрии, следует связывать с миром кочевых племен. Культурная динамика, выступающая в тесной взаимосвязи с изменением политической ситуации, впечатляюще выступает и на примере монетного чекана, являющегося определенным отражением политической прокламации. Греко-бактрийская эмиссия — это чисто эллинистическое явление, и сами помещенные здесь изображения греко-бактрийских царей справедливо считаются одним из выдающихся достижений эллинистического портретного искусства. Вторгшиеся кочевники начинают постепенно видоизменять эту традицию, и на одной из групп монет, чеканенных по образцу тетрадрахм Гелиокла, фигуру Зевса на оборотной стороне заменяет верный спутник степного всадника — идущий конь. На монетах «кушанца Герая» (Зограф А.Н., 1937; Давидович Е.А., 1976) и так называемого «безымянного царя», за которым скорее всего скрывается Кадфиз I (Массон М.Е., 1950), мы видим уже изображения царя в виде всадника.

Взаимодействия этих элементов, их взаимопроникновение и взаимовлияние не было постоянно действующей величиной, а непрерывно менялось во времени, каждый раз создавая неповторимый облик конкретной культуры. III–II вв. до н. э. были временем широкого распространения в Бактрии эталонов и норм эллинистической культуры от архитектурных канонов до письменности и языка. Важную роль в этом сыграл и фактор греческой колонизации, столь убедительно иллюстрируемый результатами раскопок Ай-Ханума, и политическое господство правителей греческого происхождения. Но важнейшее значение имело другое обстоятельство, отмеченное М.М. Дьяконовым. Повсюду в Передней Азии, и в известной мере этот процесс в середине I тысячелетия до н. э. распространяется и на Бактрию, происходило развитие городов, торговли, ремесел, городских форм жизнедеятельности, в обществе утверждались новые ценностные ориентации, новые модели поведения. С распространением в рамках империи Александра и его наследников системы полисов эти урбанизированные процессы получили и дополнительные стимулы, и новые формы. М.М. Дьяконов пишет: «Поскольку таким образом местные города вливались в систему полисов, в которых необходимые классу рабовладельцев общественные, политические и юридические институты имели наиболее последовательные и гибкие формы… постольку естественно, что местное рабовладельческое общество испытывало сильнейшее влияние греческой культуры и всех форм греческой жизни» (Дьяконов М.М., 1961, с. 173).

Пока трудно говорить для Бактрии о каком-либо слиянии полисных форм и местных городских организмов, но социально-экономические предпосылки утверждения «греческого идеала» вскрыты исследователем достаточно убедительно. Первоначально в Бактрии, да и в других странах, идет как бы культурный параллелизм, и для греко-бактрийского времени можно говорить лишь о самых начальных этапах культурного синтеза. Так, при чисто эллинской архитектуре Ай-Ханума его фортификация явно местная, бактрийская. Возможно, началась семантическая трансформация и слияние божеств эллинского и бактрийского пантеонов, правда пока еще мало отразившаяся в иконографии известных изображений. Подлинный синкретизм происходит уже в период после падения в Бактрии политического господства греко-македонских властителей; эллинские инновации, прошедшие стадию переработки и адаптации, входят составным элементом в кушанскую культуру.

С нашей точки зрения, для кушанской эпохи, во всяком случае для территории Бактрии, можно говорить в плане культурогенеза о кушанском культурном комплексе (Массон В.М., 1976а; 1979б). Как известно, социологи под культурным комплексом понимают широкую совокупность предметов, учреждений, идей, образцов поведения, функционально связанных с определенным элементом (Щепаньский Я., 1969, с. 47). В данном случае весь кушанский комплекс связан с кушанским городом и с тем широким развитием городской культуры и урбанизации, которое было характерно для этого времени. Кушанский культурный комплекс прямым образом отразился в археологических материалах, в том устойчивом наборе типов вещей, который позволяет нам выделять кушанские слои и ориентироваться в их временных и пространственных изменениях. Формирующийся на халчаянском этапе кушанский культурный комплекс переживает свои расцвет на дальверзинском, в то время как зартепинский этап — это уже его финал и начало трансформации. Специфической чертой бактрийских поселений кушанского времени является широкое распространение форм городского быта, представленных и в крупных центрах, и на мелких поселениях. Вместе с тем можно отметить, что на мелких поселениях, как правило, отсутствуют такие элементы кушанского культурного комплекса, как монументальная архитектура и ремесло.

И кочевнические, и эллинистические традиции сыграли свою роль в формировании кушанского культурного комплекса. Вместе с тем можно наблюдать, как популярные и традиционные формы, привычный стиль и иконография меняют семантику, наполняются новым содержанием. Основные элементы кушанского культурного комплекса, имеющие эллинский генезис, перечислены Г.А. Пугаченковой, которая в их числе называет для архитектуры коринфизированные капители, аттические базы и антефиксы; для скульптуры — дионисийский мотив и образы некоторых божеств, например Афины; для орнаментики — мотивы пальметты и виноградной лозы; для одежды — женские драпирующиеся платья и мантии, хорошо известные по скульптуре и терракотам (Дальверзинтепе, с. 176).

Таким образом, в кушанский период, в эпоху определенной политической стабилизации, культура древней Бактрии достигает наивысшего расцвета, творчески объединяет и перерабатывает разнокультурные начала и импульсы. С V в. н. э. мы наблюдаем упадок бактрийских городов, вызванный социально-экономическими причинами (Массон В.М., 1968) и усиливаемый политической ситуацией неустойчивости и постоянных иноземных вторжении. Приходят в запустенье все основные городские центры, о которых шла речь, — и Дальверзин, и Зартепе, и Кейкобадшах, и Яван. В развитии древней культуры народов Средней Азии подводится на определенном рубеже своего рода итоговая черта.

Глава тринадцатая

Согд

(Г.В. Шишкина, Р. X. Сулейманов, Г.А. Кошеленко)

Согд (Согдиана) — одна из важнейших и крупнейших областей древней Средней Азии. По мнению некоторых исследователей — «сердце Центральной Азии» (Frye R.N., 1971, с. 222). До сего времени продолжаются дискуссии о границах этой области, особенно южных. На основании некоторых свидетельств древних авторов иногда считается, что границы Согда на юге простирались вплоть до Амударьи, что вряд ли справедливо (подробнее см. гл. «Бактрия»). Средневековые арабоязычные авторы Согдом обычно считали долину р. Зарафшан в ее среднем течении. Однако некоторые источники относят к Согду всю долину Зарафшана с Бухарой и Самаркандом, а также и долину Кашкадарьи с городами Кеш и Несеф (Бертольд В.В., т. III, с. 487, 488) (рис. 15).