Александр Неустроев – Un Monde Merveilleux - Прекрасный Мир. Эпитафия павшим (страница 6)
Он посмотрел на Йорана в упор.
– Это не доброта, воин. Это возмездие. Просто я оказался единственным, у кого хватило смелости его исполнить.
– Слишком много жертв за месть.
– Но они жили пятнадцать лет в ужасе. Ты не видел шрамы на этих прекрасных телах. Не видел, что видел я. Может быть, это послужило их злодеяниям.
– Возможно, я и правда не знаю всей правды.
Тогда вампир лишь улыбнулся и указал своим пальцем на дом, единственный, который остался не сгоревшим.
– Там мешки золота, серебра, украшения. Там твоя оплата для отряда и твой залог.
– Спасибо, что указал, где это находится.
– Грубо говоря, ты лишил их опасности вампира.
Посмеялся тихонько вампир.
– Теперь прошу, сожгите дома, пусть все они сгорят дотла. И, пожалуйста. К тебе просьба с того света: живи, дорогой муж, дальше.
Недолгое молчание.
– Прощай, мой уважаемый противник, – произнёс он с ноткой симпатии в голосе, пренебрегая холодом, который безжалостно проникал в его сердце. – Мы оба знаем, что наши дороги разошлись, но уважение, возникшее среди нескончаемых конфликтов, останется навсегда. Как моё уважение к тебе, смертный воин.
Враг, склонив голову, выполнил знак, знакомый им обоим – прощальный жест, который означал больше, чем простое расставание. Он вспомнил моменты, когда они были вынуждены сражаться, и когда его клыки пересекались с мечом.
– Пусть боги станут тому свидетелями, – произнёс враг, исчезая в темноте. Аристократ вновь ощутил холод одиночества, но теперь с глубиной понимания того, что иногда уважение важнее ненависти…
В воздухе висела усталость, смешанная с облегчением. За спиной оставались месяцы напряжения, проведённые бок о бок друг с другом, но главное – живые. Теперь каждый возвращался к своей жизни, к своим близким, к запаху домашней еды и мягкости кровати. Многие и правда соскучились по своему дому за это время и пожалели, что пошли в поход. Нет, не из-за гибели товарищей – все они остались целы и невредимы. Многие увидели ужас тихой и страшной войны, где нет мира.
Они увидели, как за одну ночь десятки товарищей погибли от рук нечисти, которая раньше была только в сказках и далёких историях. Помнят ли они, как смотрели на начавшийся хаос? Как дети разрывали на части своих родителей в приступе проснувшегося вечного голода, или как матери выходили, полностью залитые кровью, из комнат своих маленьких детей?
Один из молодых солдат, потерявший своих двух братьев и молчавший всю дорогу, заговорил. Был слышен лишь его шёпот, но, прислушавшись, можно было разобрать старый стих.
– Багряный стяг войны над полем взвился,
И рыцарь пал, пронзённый черной мглой.
Не слава ждёт, а лишь забвенья милость,
В земле сырой, под траурной звездой.
Он был герой, в доспехах, словно солнце,
Но меч сломался, сердце – в черепки.
И кровь его, как рубины, льётся
На скорбный лик пожухлой лебеды.
«О времена, о нравы!» – возопят тризны,
Когда падут последние кресты.
И кони ржут, узрев багряный признак,
Что смерть несёт безмолвно и бесстыдно.
У ног его, в кольчуге посечённой,
Лежал повержен враг, с душой пустой.
Два воина, судьбой изувеченной,
В объятьях смерти обрели покой.
«Война всех против всех» – гласит закон войны,
Где брат идёт на брата, слеп и глух.
И в этой пляске смерти нет вины,
Лишь вечный мрак, что поглотил их дух.
И солнце плачет кровью алой, густой,
Над полем битвы, где рыцарь пал герой.
Лишь один стоял…
Солдат замолчал.
Это был антивоенный стих, за который можно было отправиться на Дальний Север и погибнуть от работ на каторге или в шахтах Мор Казгур, но его знали все солдаты и наёмники. Он был гимном бессмысленности войны и битв. Он не прославлял рыцарство, он рассказывал о краткости их жизни. Он не прославляет войну – он издевается над ней.
Последние строки были про короля, смотрящего на поле битвы, гордо, со своего коня, взирающего на свою пиррову победу.
(Пиррова победа – выражение, обозначающее ситуацию, когда победа достаётся слишком высокой ценой, либо когда локальная победа ведёт к общему поражению.)
Рядом с солдатом, только что закончившим стих, сидел другой – совсем молодой, лет шестнадцати, с лицом, ещё не тронутым щетиной. Он не плакал. Он просто сидел, уставившись в одну точку, и пальцы его машинально теребили край плаща.
– Это он про моего брата пел, – вдруг сказал он, ни к кому не обращаясь. – Старшего. Его вчера… вчера убили. В той самой резне.
Святогор, оказавшийся рядом, положил ему руку на плечо.
– Держись, парень. Война – она такая. Забирает лучших.
– Лучших? – юноша поднял на него пустые глаза. – А кто решает, кто лучший? Почему он, а не я? Я же… я же трус. Я спрятался. А он меня прикрыл. И его убили. А я живой.
Он замолчал, как не знал, что сказать, просто похлопал по плечу.
Тяжёлые рюкзаки с сожжённым золотом, как символ пережитого, давили на плечи бывших соратников Йорана. Запах костра, въевшийся в одежду, напоминал о долгих ночах в лесу. Так должен был я сказать, но лишь один человек забыл про ужас вчерашнего дня. Там, в воздухе, пахло не только дымом – он привык к ужасам войны.
Его не мог понять и Александр (С), бывший наёмник. Он не понимал, что могло произойти в жизни настолько молодого человека, что тот так легко относится к пережитому ужасу. Он вспоминал, как горели дома, как близкие родственники становились монстрами и пожирали любимых, как они резали не монстров, а детей в их обличьях. Йоран видел переживания старика и лишь ему сказал: «Не переживай, такого больше не повторится».
Тишина, воцарившаяся после прощания с товарищами, казалась оглушительной.
Один из провожающих, высокий парень с обветренным лицом, сжал кулак. В его глазах читалась грусть, смешанная с облегчением. Другой, коренастый и молчаливый, просто кивнул уходящим в знак прощания.
Теперь им предстояло обустраивать новый быт, возвращаться к обычной жизни. Но в глубине души каждый знал, что частичка их останется здесь, в этом лесу, вместе с воспоминаниями о пережитом и товарищах по оружию. Путь домой был началом новой главы, но не нашей истории.
Из отряда Йорана остались лишь Александр (С), Святогор и бывшие наёмники (всех остальных друзей и знакомых он отправил с мешками серебра домой). Последние остались, так как не знали, куда идти, и хотели отплатить Йорану за своё спасение (некоторые, может быть, так и думали). В действительности же многие хотели идти в город с человеком, который показал свои лидерские и организационные качества. Лишь молодой наёмник восхищался им в полной мере, как божий раб – своим господом. Отличие от других и самого Йорана – он был самым молодым.
Он с восхищением смотрел на большой город, где шёл праздник. Юноше было лет четырнадцать или пятнадцать, так что его удивление было понятно.
В каждом его слове, в каждом взгляде читалось преклонение, граничащее с обожанием перед опытными воителями. Он беспрекословно выполнял приказы, которые Йоран давал другим, учился у него воинскому искусству и медитации, которыми тот занимался в одиночестве, жадно впитывая каждый совет, каждое наставление (между событиями прошло больше двух недель). Спаситель видел эту преданность и, хотя и не проявлял чувств открыто, ценил парня, который слишком увлёкся им. Юношеская вера в его непогрешимость грела его израненную душу, давая надежду, что кому-то он ещё нужен. Йоран знал, что эта преданность может стать оружием, острым и смертоносным, в предстоящих битвах. Однако сквозь броню цинизма и жестокости в нём пробивалось смутное предчувствие: рано или поздно юноше придётся сделать выбор – между слепой верой в идола и собственной судьбой. И тогда цена этой преданности станет непомерно высока. Йоран понимал, что юноша слишком фанатичен и юн, чтобы погибать, поэтому собирался со своим отрядом в городе, чтобы по пути найти ему там место.
Есиль – город, который разделяет самая длинная река в мире, город, где нет войн, город великого князя и очень близкого родственника для Йорана. Ивана Дмурта.
Кони с повозками позади начали подъезжать к городу.
Солнце щедро обливало своими лучами Торнбург, город, чьи узкие улочки не помнили такого ликования! Вольфград пал! Победа! Словно хмель, веселье бродило в крови горожан. Ярмарочные торговцы, с лицами, красными от крика, наперебой предлагали свои товары: от пряных колбас, источавших умопомрачительный аромат, до зеркал, в которых кривовато, но всё же можно было увидеть своё счастливое отражение.
Впереди, словно яркий луч, шествовал рыцарь Эрик Дмурт, сын доблестного полководца Гарета. Юный воин, облачённый в сверкающие доспехи, излучал уверенность и… признаться, немного самодовольства. За ним, как верные псы, вышагивали рыцари, чьи лица, обветренные и суровые, хранили истории о кровопролитных сражениях.
И вот, за героями, тянулись они… солдаты. Уставшие, пропахшие потом и кровью, но глаза их горели алчностью. Мешки, набитые трофеями, оттягивали плечи, но кто жаловался? Вольфградцы заплатили за свою дерзость. Золотые браслеты, серебряные кубки, шёлковые платки – всё это теперь принадлежало Торнбургу.
А за солдатами… тенью, контрастом шли они. Сотни женщин. Молодые, старые, красивые… рабыни. Их глаза, полные тоски и смирения, смотрели в землю. Молчаливые тени на фоне ликующего города.