Александр Немировский – «Римская история» Веллея Патеркула (страница 35)

В русских дореволюционных и советских исследованиях по классической филологии В. Патеркулу уделено чрезвычайно мало внимания. Но еще в XVIII в. в России активизировалась переводческая деятельность и стали появляться на русском языке сочинения многих римских историков: Евтропия, Флора, Корнелия Непота, Квинта Курция Руфа. В 1774 г. вышел в свет перевод «Римской истории» Веллея Патеркула[596]. В предисловии к нему переводчик Федор Мойсеенков уверял читателей: «…все свое старание прилагал, дабы изобразить точно мысли моего писателя и дабы не удалиться от его слога, сколько сил доставало; однако никогда себя тем льстить не осмелюсь, чтобы в нем никаких не было погрешностей; и так прошу благосклонного читателя, который ведает, сколь трудно переводить сочинение такого краткого и красноречивого творца, каков Веллей Патеркул, и сколь не легко изъяснить на нашем языке все то, что на чужестранном мертвом великую красоту делает, чтобы он извинил меня великодушно в оных…»[597]. Как видим, Федор Мойсеенков отмечает как краткость, так и красноречивость Патеркула, а наряду с этим «великую красоту» его повествования. Он указывает на трудность перевода с древнего языка, на невозможность избежать погрешностей в переводе. Ф. Мойсеенков серьезно отнесся к самому выбору издания В. Патеркула: он предпочел новейшее по тому времени парижское издание аббата Павла 1770 г., причем перевел предисловие Павла, жизнеописание Веллея Патеркула и написанную аббатом Павлом статью, в которой излагаются суждения критиков о Веллее Патеркуле (в издание входил также французский перевод сочинения Патеркула, выполненный абб. Павлом). Аббат Павел утверждал в этой статье, что труд Веллея Патеркула известен менее, чем того заслуживает, и что он считает его достойным опубликования среди других исторических coчинений[598].

Таким образом, в конце XVIII в. В. Патеркул получал в основном вполне положительную оценку критики. Стараниями Ф. Мойсеенкова эта критика была доведена до русского читателя.

Перевод «Римской истории» В. Патеркула, выполненный Ф. Мойсеенковым, как правило, точно передает мысль римского историка, почти всегда он адекватен оригиналу. Оценивая этот перевод, как и другие переводы с латинского, выполненные в XVIII в., необходимо учитывать состояние русского литературного языка данного периода. Язык находился в состоянии становления. Переводческая деятельность XVIII в. сама способствовала выработке научной и философской терминологии, усвоению заимствованных слов, становлению синтаксиса научной прозы. Перевод с латинского языка сочинений исторического характера способствовал выработке политической и административной терминологии в области античной истории. В XVIII в. наметились две тенденции: введение в ткань повествования латинского слова в качестве экзотизма исторического характера или подбор соответствующего русского эквивалента. Для римского государства было характерно специфическое устройство, предполагавшее целую систему должностных лиц, не находившую соответствия у других народов и в другие эпохи. В силу этого у русских переводчиков, начиная с эпохи Петра I, складывается традиция заимствовать латинские термины общественно-политического характера. В переводе Ф. Мойсеенкова употребительны термины: консул, претор, цензор, квестор, сенат, диктатор, эдил и т.п. В целом же для него характерно стремление обходиться исконной русской лексикой, а где нужно, создавать новые слова, опираясь на законы русского словообразования. Поэтому он ограничивается употреблением слов латинского происхождения, способных выполнять функции словопроизводящих основ (консул, квестор и т.п.) и совершенно игнорирует их латинские производные (консулат, квестура), предпочитая образование по русским моделям: квесторство, цензорство, консульское достоинство и т.п. Исключение составляют слова «сенат» и «сенатор», но они на протяжении всего XVIII в. обозначали реалии российской действительности[599].

Политическая обстановка в России XVIII в. еще не создала условий для формирования общественно-политической терминологии. Поэтому переводчику приходилось руководствоваться собственным пониманием термина, с трудом подыскивая его эквиваленты. В результате возникают синонимичные слова и словосочетания, сосуществующие в одном переводе. В особенности показательна передача термина bellum civile. Пять раз это сочетание переведено как «междуусобная брань», например: «Междуусобная брань возгорелась» (II, 49, 1), четыре раза — «междуусобная война», например: «Пред начатием междуусобной войны» (II, 48, 1), и только один раз нами отмечено сочетание «гражданская война»: «Казалось, что бедствия гражданской войны прекратились…» (II, 28, 2). Таким образом, возникновение в русском языке фразеосочетания «гражданская война» опирается на переводческую практику XVIII в.

Слово pars, употребленное во множественном числе, имело в латинском языке значение «политическая партия». Переводчики XVIII в., в том числе и Ф. Мойсеенков, этого значения не улавливают. Ф. Мойсеенков не расчленяет понятий «партия» и «враждебная сторона», которое соотносится с представлением о двух воюющих государствах. Можно предположить, что причина отчасти в том, что в латинском оригинале словом pars обозначаются оба эти понятия, а русское слово «сторона» по многозначности не уступает латинскому pars. Между тем понятие партийности часто ощущается в оригинале достаточно отчетливо: «Pro Pompei partibus, id est pro re publica. — К помпеевой стороне, сиречь к республиканской» (II, 48, 4). В переводе Ф. Мойсеенкова это значение стушевывается.

В латинском оригинале pars может вбирать в себя одновременно такие значения, как «принадлежность к политической группировке» и «расстановка сил во время сражения». Особенно показательно в этом отношении описание битвы при Акции, которая привела к победе партии и одновременно вооруженных сил Октавиана над партией и силами Антония: «Omnia in altera parte fuere: dux, remiges, milites, in altera nihil praeter milites. — При вступлении в сражение с одной стороны все было: вождь, воины и гребцы; а с другой токмо одни воины» (II, 86, 3). Приведенные примеры показывают, как переводческая практика XVIII в. влияла на выработку исторической и общественно-политической терминологии в русском литературном языке и каким сложным и неравномерным был этот процесс[600].

В XIX в. и в наше время в общих курсах римской литературы В. Патеркул получил далеко не лестную оценку. Особенно суров к нему В.И. Модестов. Отмечая пристрастие к риторическим элементам, свойственным эпохе Тиберия в целом, В.И. Модестов считает «даже особенно неприятным стремление делать свою речь обильною, стремление, которое при недостатке литературного таланта приводит его к частым повторениям, к пустому набору фраз, к неприятной тавтологии»[601]. Думается, что такой подход к Веллею Патеркулу слишком субъективен. Более беспристрастен к В. Патеркулу М. М. Покровский, по мнению которого, «пример ораторского изложения истории, данный Т. Ливием, не прошел бесследно для его преемников, и в частности для Патеркула, с той естественной разницей, что последний воспитан в манерной риторской школе, из которой он вынес склонность к разного рода историческим эффектам, к изысканному стилю, к историческим отступлениям и обращениям; начало морального упадка изображено у него в виде противоположения Сципиона Африканского Старшего Сципиону Младшему: „Римскому могуществу открыл дорогу Сципион Старший, римской роскоши — Младший”. Или о смерти Помпея сказано, что „кому не хватало земли для побед, тому теперь ее не хватает для погребения”. Приписывая убийство Цицерона Антонию, он обращается к последнему со следующей патетической тирадой: „Ничего ты однако не добился, Антоний! Он живет и будет жить в памяти всех веков, пока пребудет неприкосновенной эта вселенная, которую он, почти единственный из римлян, охватывал своим умом!”»[602]. Таким образом, М. М. Покровский подчеркивает большое мастерство В. Патеркула, позволяющее ему достигать яркой выразительности.

Не отличается определенностью и целостностью оценка В. Патеркула в двухтомной «Истории римской литературы», изданной АН СССР в 1959—1962 гг. Сначала подчеркивается, что «он когда-то учился в риторической школе, но недостаточно усвоил ее учение: построение периода у него часто неискусное: между двумя небольшими частями главного предложения он нагромождает много вставок, определений, придаточных предложений и т.п., так что получается период длинный и тяжелый». Затем без какой бы то ни было оценки говорится о пристрастии В. Патеркула к антитезам. Вслед за этим отмечается ненужное для смысла накопление синонимов ради риторических целей: prisca et vetus comoedia (I, 16, 3) — «древняя старинная. комедия»; leges pernitiosae et exitiabiles (II, 18, 2) — «законы гибельные, разрушительные». Отмечается как риторическое украшение обилие сентенций в соответствии со вкусом того времени: «Судьба разрушает, иногда замедляет предположения людей» (II, 110, 1); «Всегда спутницей высокого положения бывает лесть» (II, 103, 3) и т.п. Но в конце концов делается заключение положительного характера: «В общем история Веллея читается легко; его изложение не лишено литературного таланта. Он умеет кратко и выразительно обрисовывать характер политических деятелей и образно описать отдельные драматичные события»[603]. Таким образом, даже давая положительную оценку, почти все исследователи стараются подчеркнуть теневые стороны, словно сговорившись считать В. Патеркула писателем, так сказать, второго ряда.