Александр Немировский – Этрусское зеркало (страница 34)

— Какое странное имя — Марк! — сказала девушка. — Короткое и звучное.

— Мое полное имя Марк Сатиес, — отвечал Марк. — Я расена. Римляне называют мой народ этрусками, а вы, греки, — тирренами.

Девушка испуганно отшатнулась.

— Пират! Пират! — закричала она.

— Да не пират он, — добродушно сказал Архидам. — Наш гость на пиратском корабле гребцом был. Видела бы ты, как они его разукрасили!

— Ты был гребцом? — участливо спросила Ларисса. — Тебя приковали цепью и били? А я думала, что все тиррены — пираты.

— Это ты гостя уморишь! — сказал Архидам. — Видишь, как он на стол поглядывает.

Прежде чем сесть за стол, мужчины и женщины опустились на колени и протянули руки по направлению к горе, покрытой изломами. Издали они напоминали глубокие морщины на лице старца.

— Будь милостив, Гефест! — сказали люди хором.

За столом Марк оказался рядом с Лариссой. Он все время ощущал на себе ее напряженный взгляд. Видимо, девушка что-то хотела спросить, но не решалась.

— Красивая у тебя дочь, — сказал Марк Архидаму.

— Нет у меня дочери, — угрюмо бросил Архидам, — а сын в плену. В тот день, когда мы карфагенян спасли, на нас тиррены налетели. С тех пор о Килоне не слышно. Ларисса ждет Килона.

Марк не раз у себя на родине видел рабов — греков. Он испытывал к ним неприязнь не только потому, что они чужеземцы. Это были рабы богачей, обрабатывавшие их поля и виноградники. Крестьянам приходилось работать не покладая рук, и все равно зерно, вино, оливковое масло, вывозимые богачами на продажу, были дешевле, чем у крестьян. Крестьяне разорялись, продавали свои участки, искали счастья в городе, пускались в море, шли на все, чтобы прокормить детей и жен. У рабов не было детей и жен. Так считал Марк. Он не думал о том, что где-то на чужбине у них есть и жены, и дети.

Каждый день приносил Марку новые неожиданности. Весь строй жизни островитян настолько отличался от привычных Марку порядков, что он то и дело попадал впросак. Островитяне пожимали плечами, когда он их спрашивал, сколько стоит та или иная вещь. У лодок, сетей, амфор не было цены. Каждый мог ими пользоваться. Гончар лепил и обжигал посуду для всех. Износится хитон — бери другой. Порвутся сандалии — замени новыми. Впрочем, никто не менял сандалии или хитон из франтовства. К общему имуществу островитяне относились бережно.

Наверное, Марку никто не поверил бы, если бы он рассказал, что у него на родине установлены границы владений и каждая вещь имеет своего господина. Как бы они удивились, узнав, что земля принадлежит немногим богачам, а те, кто ее возделывают, едва не умирают от голода!

Прошел месяц, может быть самый счастливый в жизни Марка. Зажили раны на спине. Горячие ключи и отвар из трав сотворили чудо. Кто бы, глядя на Марка, мог узнать в нем спасенного Архидамом гребца! Это был совсем другой человек, мужественный и красивый. Он как бы выпрямился.

И все же Марк не мог ко многому привыкнуть. Его продолжало удивлять редкое радушие липарцев. Ему трудно было понять, почему так приветлива и добра к нему Ларисса. «Наверное, — думал он, — девушка надеется, что я выкуплю ее жениха. А другие женщины? Почему они приводят ко мне своих детей и просят, чтобы я взглянул на них? Может быть, в моем взгляде они ощущают неведомую мне самому силу?»

Все оказалось гораздо проще. Однажды Марк невольно подслушал разговор Архидама с Лариссой.

— Дай Приносящему Счастье этот хитон! — сказала Ларисса.

— У него есть хитон, — ответил Архидам.

— Этот я сшила сама, — настаивала девушка, — он плотнее, а сейчас сильные ветры.

Марк решил поговорить с Архидамом.

— За кого вы меня принимаете? — спросил он. — Почему женщины приносят ко мне детей? Почему мужчины оберегают меня, словно я слеплен из глины?

— Видишь ли, — замялся Архидам, — это тебе будет трудно понять. Вы ведь не живете во владениях Гефеста. Вы не слышите ударов его медного молота. Вам не приходится дышать дымом и копотью его подземной кузницы. Страх перед его гневом не оставляет нас. Мы связываем гнев или милость Гефеста не только с полетом посвященных ему птиц или блеском молний, но и с появлением чужеземцев. Стоило тебе высадиться на берег, как перестала трястись земля. Мы собрали хороший урожай. Дети наши не болеют, как прежде.

— Ты хочешь сказать, что я принес вам удачу! — воскликнул Марк.

— Да.

— Милые вы мои! — произнес Марк с дрожью в голосе. — Это я обязан вам всем. Вы не только вернули мне свободу. Вы научили меня верить в людей и в самого себя. Когда я возвращусь на родину, я начну жить по-другому, по-новому.

Лицо Архидама омрачилось.

— Ты хочешь нас покинуть! — выдохнул он.

— Я не могу поступить иначе, — отвечал Марк. — И мой народ достоин лучшей доли. Недаром уже пять поколений живут в ожидании чуда. Имя ему — Золотой век. Только как его приблизить?

Марк обернулся. Над Термессой поднималось пламя. Оно напоминало огненный парус, раздуваемый ветром.

— Еще в юности я слышал о ваших островах, — сказал Марк после долгой паузы. — Я смеялся над басней об Эоле, спрятавшем в мешок злые ветры. Но теперь, только теперь, я понял ее смысл. Слепой певец был провидцем. Нельзя давать волю злу. В кожаный мешок его, и подальше от тех, кем движет корысть. Иначе мир обратится вспять, как корабль Одиссея…

Забудет ли когда-нибудь Марк минуту прощания? Гавань, заполненную людьми? Обращенные к нему лица? Лес взметенных рук?

Женщины молили богов, чтобы его дорога была безопасной. «Прощай, Приносящий Счастье!» — кричали мужчины. Архидам, по обычаю островитян, наклонил над бортом корабля амфору с вином. Багровая струя пролилась в волны. Это была жертва морю.

Марк поднялся на покатое возвышение кормы. Вскинув над головой ладонь, он медленно сжал пальцы в кулак. Наверное, он хотел сказать: «Держитесь за свои порядки, друзья! Вот так держитесь!»

Архидам, снова ставший кормчим, взялся за ручку катка, на котором намотан канат. Со скрипом пополз вверх якорь и повис на борту, словно огромная морская звезда. Весла дружно ударили о воду, подняв тучу брызг. Корабль рванулся вперед.

Архидам с помощью матросов установил в гнезде мачту, закрепил ее канатами с двух сторон, раскатал и поднял к рее парус. Он тотчас же надулся ветром.

Марк стоял на корме и увлажненными глазами провожал удаляющийся берег. Сначала стали неразличимы лица, потом фигуры. Дома превратились в едва заметные точки. Только вершина горы с черными клубами дыма была видна долго-долго.

«Удастся ли обитателям этого клочка земли отстоять свои справедливые порядки, — думал Марк, — или мир корысти и насилия зальет их волнами?»

Человек в грубом плаще шел обочиною дороги. Как и все другие дороги, в конце концов она должна привести в Рим. Но Рим открывает свои ворота не каждому путнику. Многие умерли, не увидев Рима.

«Рим! Рим!» — Пу´блий повторял это короткое рокочущее слово каждый раз на новый лад — то с надеждой, то с отчаянием, со злобой, с презрением. Из Рима пришел приказ отнять у Публия его надел. Октавиану надо вознаградить своих воинов. Что они знают о земле, эти римляне? Растирали ли они ее между ладонями? Шли по ней за плугом? Обливали ее потом? Лежали под тенью разбитого молнией дуба? Пасли коз в орешнике? Для них, проводящих дни и ночи в кутежах и попойках, земля не имеет ни цвета, ни запаха. Они не чувствуют ее души! И вот от них, этих римлян, зависит судьба земледельца. Они могут вернуть Публию землю, если захотят. Но как найти путь к их сердцу? Красноречием? Публий не красноречив. Он не сумел окончить школу риторов. Связями? У Публия нет знатных родичей и покровителей. Стихами? Поймут ли римляне бесхитростные сельские напевы?

Публий уже отослал свиток со стихами Меценату. Как он к ним отнесется? Может быть, он примет Публия в белоколонном атрии. Лицо его осветится улыбкой. «Я прочел твои стихи, — скажет Меценат. — Ты — римский Гомер. Нет, не римский, а тирренский. Твоя родина — Мантуя. Моя — Клузий. Мои предки были лукумонами. А твои, я уверен, жрецами. Ты кудесник, мой Публий».

А может быть, Меценат не захочет принять беглеца и изгнанника. Октавиан отнял у Публия землю, а Меценат — друг Октавиана. Предки Октавиана не были тирренами. Да и мало ли в Риме своих поэтов!

Публий сошел с дороги и присел на полусгнивший пень. Справа и слева были остроконечные курганы, опоясанные у основания лентой из каменных плит. Курганы напоминали сосцы раскинувшегося на спине гигантского зверя. Это могилы тирренов, такие же, как в окрестностях Мантуи. Тиррены. Правда ли, что они прибыли морем, спасаясь от голода? Кажется, страх перед голодной смертью остался у них в крови. Недаром на стенах древних гробниц тиррены изображены за пиршественным столом, рабы разносят им яства, на крюках висят туши быков.

Или, может быть, рассказ Геродота о голоде домыслен им? Тиррены просто ненасытны в стремлении к власти и к знаниям. Когда-то это был великий народ, который хотел все понять и сделать своим. Тиррены разделили небесный свод на участки и выделили из хаоса звездного мира очертания зверей и птиц. Они пытались прочитать волю богов в блеске пронизывающих тучи молний, в раскатах грома, в гуле содрогающейся земли. Они научились строить дома из камня и покрывать голые стены яркими красками. Искусство подобно солнцу взошло над этой страной. Вместе с удовлетворением желаний, вместе с богатством пришла сытость. Тогда и появились эти гробницы с удивительными изображениями, саркофаги со статуями жирных, довольных всем и безразличных ко всему покойников.